Прощупай на память

Серёжа не помнит ничего. Почти ничего. Он помнит, как его из больницы забрал Игорь. Он не бил его и не кричал, как пару дней назад. Он лишь поднял его с пола и тихо пробурчал: — Пойдём выписываться. Серёжа помнит, как дул ветер, как Пчелкина укрыла его плащём в лодке, помнит их план, помнит их диалог с Громом и имя Волкова вылетевшее с уст старшего. Он помнит, как шлёпая босыми ногами по плитке телестудии загнал себе в ступни дохрена заноз, помнит, как мокрыми и дрожащими руками стучал по клавиатуре замылиным взглядом. Помнит Его, что появился перед взором, как войска Фашисткой Германии у границ Союза в 41 году. Больше не помнит ничего. Дальше лишь темнота, что была нарушена суматошными криками и ломаными русскими матами. В телестудии случился взрыв. Если Гром отделался лишь перелом руки и слабой контузией, то их с Олегом выбросило из здания. Прямиком в воду. Их вытаскивали наёмники из отряда Волкова. Один с синими волосами, громким голосом и недовольным лицом. Другой был в маске, лысый и резкий, что разговаривал только со своим синевласым коллегой. Ещё пара наёмников заталкивали их тела в карету скорой помощи, которую они приготовили для прикрытия. Один из наёмников, с грубыми чертами лица и дредами буквально спас Разумовского, сделав ему искусственное дыхание и остановив кровь, что хлестала из постаравшей руки и раны на лбу. Когда Серёжа ещё был в сознании, они ехали у окраин Питера пока Олег всё ещё был в отключке. А дышал ли он вообще? В следующий раз Разумовский открыл глаза уже в каком-то подвале. Он не помнил ничего больше. Голова болела, так же сильно, как и ноги, как и раненая рука. Волосы, растрепавшись торчали в разные стороны, а из одежды на нём была его же старая серая футболка с чудом уцелевшими больничными штанами. Он сидел на прогунвшемся старом матрасе, по полу дуло. Где он? Что это за место? Зачем его здесь держат? Он больше не приходил. Не было ни чёрных перьев во снах, не зловещего смеха наяву. Была лишь ночь и капли дождя стучащие по решётке на окне. Через пару часов дверь наконец-то открылась, как и глаза Серёжи. На пороге он увидел девушку. Высокую, смуглую, с пистолетом в руке и бутылкой воды, которую она тут же резко кинула на пол. Незнакомка подала низкий голос с латино-американским акцентом: - Очнулся наконец? Вот и славно, я позову Волка, пока ты здесь вонять и гнить не начал. Сиди и не рыпайся, dannazione rossa. Серёжа снова опускает голову, он очень сильно устал. - Серый... Серёж, посмотри на меня. Разумовского словно током прошибает. Он распахивает глаза и видит Олега. С заштопанным ухом, многочисленными пластырями и ссадинами на лице, с лёгкой щетиной и горящими глазами. Нет, не желтыми. Голубыми. Такими же как и прежде. Но брови его нахмурены, губа разбита, руки грубы, а на груди у него бронежилет поверх камуфляжной футболки. Серёжа улыбается и икает, как пьяный, хлопает ресницами и шмыгнув носом, дёргается, когда друг хватает его за раненое предплечье. - Привет. Олег не дышит. И Серый не дышит. Они заново изучают друг-друга и смотрят так, будто видят они что-то новое. Что-то грязное и потрёпанное. Потрёпанное жизнью. Волков не сводит глаз, кажется не моргает совсем и Разумовского лихорадит. Ему кажется, что это всё не настоящее, что это просто сон либо он в коме после того взрыва. Да, определённо. - Серый, ты лежал в отключке чуть ли не месяц. Голос Олега дрожит и хрипит, слышится, как будто шёпот. Точно, синеволосый коллега Волкова тогда, в скорой помощи говорил что-то про пробитое лёгкое. - Ты кричал по ночам и блевал целыми днями. У тебя три дня температура под 39 держалась, ты ничего не помнишь? Серёжа не помнит. Но помнит, как рука Олега касалась бинта на его голове, пытаясь то ли приласкать, то ли ощутить температуру. Значит, это был не сон. - Серёг, ты отобрал у меня пистолет и путил мне пулю в мочку уха неделю назад. Скажи же блять, хоть что-нибудь! Волкова злится. Хриплый голос переводит на повышенные тона. Серёжа только сейчас замечает пустую кобуру у того на поясе ремня. Он не может вымолвить ни слова, лишь шмыгнув носом, покорно опускает голову ему на плечо, впредь не смея больше взглянуть тому в глаза. - Прости меня, Волче. Сердце Олега пропускает удар. Он зажмуривает глаза и тут же Серёже по щеке прилетает пощёчина.

***

- Смотри, Волче, там утки! Они сбежали со школьной экскурсии в самый час пик, с подачи Волкова. Разумовский сначала категорично не поддержал идею друга и предложил тому тайком пробраться в другой зал музея, дабы без нудной экскурсоводши взглянуть на осколки и фрагменты из дневников о второй мировой войне. Но мальчишка уже всё решил. Они постояли у фонарного столба и скорчив грустные лица выпросили достаточно мелочи на мороженое, после чего за ручку побежали к ближайшему пруду в том же парке. - Стоп. Серый, как ты меня назвал? Ветер красиво развивал отросшие за год рыжие пряди волос, пока довольный этим днём мальчишка, елозил ногами по траве и с причмокиванием ел так полюбившийся пломбир. - Волче. А что, тебе не нравится? - Да нет, нормально, просто... - Просто что? - Серёжа наклоняет голову. - Просто сейчас этот Волче тебя съест вместе с мороженым! - Олег, тут же не сильно тычет в бок другу пальцем и начиная щекотать, перехватывает у того из рук белую сладость. Они оба смеются, пока их за уши не ловит воспитательница с криками: «Вот они где, засранцы!»

***

Серёжа неспеша потягивает чай из своей кружки на кухне. После двух недель уговоров и разговоров Олег наконец-то выпускает друга из подвала. Тот жмурится на яркий свет, дёргается от каждого шороха и почти что не ест. Не притрагиваться к чему-либо горячему и острому. Разговаривает медленно, но спокойно. Раны на коже постепенно начинают затягиваться. Волков распускает отряд и отвалив им пару лямов, на последок разговаривает с Шурой Мальвиной, что тогда, после взрыва откачивал его в карете скорой помощи. Он теперь обязан синеволосому коллеге жизнью. - Волк, а ты уверен, что вас искать здесь не будут? Тебя же как одного из самых опасных преступников в международный розыск объявили. - У нас есть поддельные паспорта и на них же оформлено германское гражданство. Плюсом, в кладовке лежат две коробки с всякими прибамбасами для грима и маскировки. Так что, думаю, всё будет нормально. Вы сами поаккуратнее будьте. Меня могут искать отряды мертвецов, как и вас, непосредственно работающих со мной. - Уж по поводу нас то ты точно не беспокойся, планы B на всякий случай припасены всегда. - Парень улыбается и похлопав Волкова по плечу, хватает рукой канат, что свисает с уже парящего в воздухе вертолёта. - Хорошо, тогда до встречи. - До встречи, береги себя. Они с Серёжей разговаривают тихо, робко, аккуратно. По новой прощупывая почву после всей херни, что пережил Разумовский. Он просит не упоминать птиц, больницы и таблетки, а Олег просит не упоминать оружие, Грома и то, что с его телом сделал тот взрыв в телестудии. Кроме траблов с правым лёгким он растянул себе плечо, порвал связки голеностопа на левой ноге и неплохо так приложился спиной. Мог бы остаться инвалидом. Другу он об этом конечно же не рассказывает. Не рассказывает, как не мог неделю подняться на ноги, сжимая в зубах прикусанный волчий клык страдая от боли при судорогах. Но всё это было воистину «цветочками», по сравнению с тем, как ему ударило в сердце при виде грязного, больного и сломленного Серёжи в том холодном и тёмном подвале. Его Серёжи, который ненавидел стричься, постоянно грыз ногти и простые карандаши, который смеялся с каждой его глупой шутки и увлечённо рассказывал про все-все секреты программирования только ему. «Всё только тебе, Волче. Всё лучшее тебе». Нет, Серый, всё лучшее всегда было предназначено тебе и только. Хотя, судьба наверное, была у них обоих одинаково паршивой. Увы и ах. На следующий вечер они сидят в гостиной и Олег, потягивая чай с молоком, чувствует, как в комнате веет ощутимым напряжением. Разумовский сидит, натянутый и напряжённый как струна. По телевизору идёт Ла-Ла Ленд и он смотрит, не отрывая глаз от экрана, словно загипнотизированный. Вообще, Олег часто замечает за Серёжей всякие странности. То он не может сконцентрироваться даже на том, что бы застегнуть пуговицы на одежде, то он пялит в одну точку по часу, оправдываясь тем, что просто задумался. То он категорически отказывается от вилок и ножей, то он снова тянется к карманному ножику Волкова пока они хоть и ненадолго, но оказываются рядом. То он молчит целыми днями, то кричит и истерит на всё что только движется. То он шугается воды и просит Олега готовить только сухую пищу, то он чуть ли не топиться в ванной, когда наёмник в первые за долгое время отпускает того в душ. У Волкова тогда сердце в груди сделало полноценный кульбит, изо рта вырывались маты в перемешку с именем своего непутёвого друга, на что тот лишь кашлял и бесконечно извинялся у Олеговых ног. Но Волков помнил Серёжу совсем другим. Высоким, чуть-чуть долговязым, упрямым и мозговитым пацифистом, что ругался только на иностранных языках, а русский мат открыто презирал. Волков помнил, как тот постоянно щелкал ему по носу, когда он ненароком говорил матерные слова и смеялся, когда его бледный тонкий палец был игриво прикушен зубами Олега. «Оправдываешь свою фамилию, Волче?» Сейчас же, осушив уже шестую чашку чая и досматривая титры, наёмник заметив, как его друг на диване наконец-то подал признаки жизни в виде зевоты, прочистил горло, тихо произнося: - Пойдём, тебе надо сходить в душ. Только теперь ты будешь делать это в моём присутствии, что бы не дай бог тебе на ум не пришло в Посейдона поиграть, как в прошлый раз. - Олег, ну я же уже объяснял, что... - Да понял я тебя, водяной, понял. Жду в ванной. Разумовский сглатывает нервно, но все же кивает головой, наблюдая, как друг удаляется в сторону ванной, перед этим прихватив полотенце и чистое нижнее бельё для него. Серёжа не хочет, нет, не сейчас. Он только только перестал чувствовать стыд перед тем, как посмотреть Волкову в глаза после всего произошедшего. Он ведь даже раздеться нормально не сможет. Всю жизнь глушить чувства к лучшему другу и признаться ему только перед его отъездом к тяжелым сапогам и армейским просторам показалось Серёже просто шикарной идеей. Тогда они даже поцеловались. Но Олег быстро взял себя в руки и одним шагом остудил пыл рыжеволосого, убрав пелену возбуждения с взора любимых глаз. - Серёж, не сейчас. Мы не готовы. Отложим это до моего возвращения, хорошо? Серёжа тогда послушно качнул головой и лишь шмыгнул носом, сдерживая в себе мысли о плохом финале всего этого. Серёжа кажется что-то ещё тогда знал, знал, что тот, кого он будет ждать до последнего так и не вернётся. Ну, до поры, до времени. Разумовский заходит в ванную и будто бы специально тянет время. То он не взял резинку для волос, то он забыл нужный шампунь среди вещей в зале. Но как только взгляд Олега подозрительно долго задерживается на его дрожащих руках, Серёжа всё таки сдаётся. Он аккуратно стягивает с себя шорты, пытаясь игнорировать глаза Волкова, что сейчас будет сожрут его в этой самой ванной, не оставив и кусочка. А сам наёмник, стоя у выступа стены наконец-то подаёт голос. - Серёг, давай быстрее, а? Я сейчас сам от духоты в воду полезу. - Да сейчас я... Ай! Разумовский дёргается и хватается за перебинтованную руку, застревая в футболке и прекратив предпринимать четные попытки вылезти из плена фиолетовой ткани. Олег цокает языком и неспешно подойдя ближе аккуратно опускает руки рыжеволосого парня и тянет того на себя. Серёжа же в свою очередь вскрикивает и чуть ли не падает на Волкова, на что тот лишь бурчит что-то вроде «Ну Серый, ебать ты лось». В конечном итоге посадив друга в одних трусах на бортик белоснежной ванны Олег аккуратно осматривает его руку, снимая бинты. Рана начала гноится из-за плохой обработки со стороны его наёмников хотя им и на этом спасибо, с непрофессионалами Разумовский мог бы вообще остаться без руки. - Олег, прекрати. Хватит уже со мной как с маленьким. - А как с тобой ещё? Ты вон даже нормально раздеться сам не смог, ещё и рука.. Серый, ты её через бинты чесал что ли? Серёжа сглатывает и опускает глаза, когда Волков аккуратно поднимает его лицо двумя руками заставляя смотреть на себя. - Я за тебя придурка переживаю, как ты ещё не понял, блять. Мне без тебя на луну выть хочется, даже ухо зашитое болеть начинает, как только о тебе думаю. Я тогда в Сирии тебя в каждом мираже и бреду видел, чуть язык не проглотил, как только твою рожу при задержании по телеку увидел. Да даже сейчас, ты когда здесь чуть не утоп, думаешь, мне было приятно тебя еле дышащего из воды доставать? Или когда ты из-за температуры и загноившейся руки чуть кони не двинул, думаешь, мне было в удовольствие за всем этими наблюдать? Ты прикалываешься?! Он приподнимает голову выше, заставляет смотреть на него, прямо ему в горящие яростью зверя глаза, которые Серёжа каждую ночь и так пять лет подряд в каждом сне видел. И его ведёт, мажет, как пятнадцатилетнего мальчишку, когда он зажмуриваясь шмыгает носом и касается рук друга, суматошно шепча: - Олег, не смотри на меня так... Умоляю, пожалуйста, не смотри. Но Волков смотрит. Даже не то, что смотрит, он впечатывается сухими губами в губы Разумовского, притягивая его к себе ближеближеближе, пока сам рыжеволосый парень всхлипывает и обвив шею друга дрожащими, мокрыми руками как бы открывается весь, ожидая, что сейчас может произойти что угодно. Олег оттолкнёт его и выпишет ещё одну пощёчину, за дело. Или сейчас же толкнёт его под душ, прямо в ванную, что бы больше не ёрничал здесь. Но Олег, настоящий Олег, прихватывает нижнюю губу Серёжи в поцелуе и одной рукой придерживая его за затылок, аккуратно ведёт другой рукой к трусам парня. Разумовский тут же вспыхивает, отстраняясь и закрыв рот руками недоуменно хлопает ресницами. Волков, считав реакцию друга, чуть приподнимается, так же не отводя голубого волчьего взгляда. - Серёж, ты прямиком в трусах купаться собрался? Они неловко хихикают и сняв с рыжеволосого недоразумения последний элемент одежды, Олег снова целует друга, настойчиво придерживая того за подбородок и заставляя приоткрыть рот шире. Разумовский не понимает, в какой момент он уже лежит в ванной с водой и Волков над ним аккуратно растирает его тело, при этом дразняще целуя каждый сантиметр бледной кожи. Серёжа чувствует, что сейчас взвоет, как только Олег потирая его бёдра, прижимается лбом к его лбу и шепчет: - Серый... Серёж, ты помнишь, что тогда перед уходом в армию я обещал, что мы сделаем это вместе, а? Парень не отвечает, лишь скулит себе в ладонь, чувствуя, как наёмник целует чувствительное местечко за ухом и пригладив мокрые рыжие волосы, трётся своим стояком в мокрых спортивках о сочащийся предъякуляром член Серёжи. Нет, этого не может быть. Это всё очередной сон, сейчас Олег, такой красивый и по новому родной растворится и белоснежная ванна наполнится кровавыми чёрными перьями, как это было всегда. Эти мысли тут же покидают бедовую голову, как только Волков, прихватывает губами сосок, и непрерывно смотря в глаза Серёже бесстыдно царапает его левую ягодицу. Боже, что он творит... Наёмник, уже избавившись от намокшей футболки, надавливает на голову Разумовского, заставляя того откинуться на бортик и ненадолго перестать тревожно ёрзать и скулить. Он дышит тяжело, дрожит весь и горит со стыда и желания. Волче ощущает, как по лбу стекают капли пота, а тяжесть в груди медленно переходит в пах. Живот болезненно сводит от воспоминаний, он каждую ночь в армии думал о таком Сером: открытом, возбуждённом, любящим его. Только его. А у Олега ведь кроме этого рыжего недоразумения в мыслях никто никогда и не задерживался. Таким, каким был Серёжа немог быть никто. Но сейчас, смотря на эти рыжие волосы, дрожащие плечи и выступающие из-за излишней худобы рёбра Олега ведёт всё так же и он шепчет, вспоминая свои слова старыми отрывками его службы в армии, как он когда-то вёл дневник куда можно было вывалить все свои мысли и чувства. Куда можно было запрятать что угодно. - Я тебя всю жизнь... Всё детство от себя не отпускал. Всё помнил, всё принимал. Что бы сейчас тебя такого видеть, слышать и трогать. Бог волку судья, Серёж, я твоё имя в гробу шептать буду. Посмотри на меня, прошу. Волков ведёт руками по бёдрам Разумовского и спускается поцелуями по впалому животу, подбородком ненароком задевая налившийся кровью член и заставляя друга впервые издать полноценный стон. Серёжа тут же прикусывает губу и сглатывает подступивший к горлу комок слёз, но голову не опускает. Он лишь хватает Олега за руку когда тот, наконец-то пару раз проведя ему по розовой головке заметил, как плоть под его пальцами стала ощутимо мягче. Так... - Стой, Волче, подожди... - Серёжа называет его так и он застывает, чувствуя что ещё чуть-чуть и реально завоет на луну от всего происходящего. - У меня сейчас... Упадёт. Из-за таблеток и... Состояния. Боже, я не знаю, как объяснить, но... Прости, я опять всё испортил, испортил нам первый раз, да? - Пизда, Серый. Пизда... - Через пару секунд лепечет Олег, до этого уже читавший о чём-то таком и тут же чувствует, как ему по носу прилетает щелбан в игривом нравоучительном жесте. Прямо как раньше. Волков дышит тяжело, не только из-за обстановки, но и из-за травмы лёгкого. Серёжа это чувствует и приподнимаясь на здоровой руке прижимается ближе, опуская голову тому на грудь. Целую руку же ведёт по спине, по шрамам и по сильным рукам, пока наёмник жмёт его ближе, впитывая родной запах рыжих волос с макушки. Они перебираются прямо под льющиеся из лейки струи воды и наконец-то расслабляются. Изучают друг друга медленно, осторожно, не желая получить удовольствие, а лишь узнать то, что таится в них обоих сейчас. Что тревожит или тревожило ранее? Что случалось с телом? Что обжигало и ранило, оставляя рубцы и шрамы на коже? Серёжа, едва ощутимо целует в больное плечо и ведёт свою руку ниже, поглаживая возбуждённую плоть друга через мокрую ткань спортивок. Сам вздрагивает и наконец-то поднимает глаза на Волкова, сталкиваясь с пронзительным взглядом голубых глаз, смотрящих с обожанием и преданностью. Смотрящих так, как тогда на перроне, когда они прощались перед долгой разлукой. Разлукой, что перечеркнула их общее «Вместе», и поставила точку. А затем и ещё пару точек рядом. Разумовский чуть отстраняется помогая Олегу снять остатки одежды, но всё же ниже пояса он на него не смотрит. Стыд берёт в верх и рыжеволосый краснеет, как девчушка, как только наёмник перехватывает его руку и тихо-тихо просит: - Поможешь? - На что Серёжа, находит его губы своими и выстанывает такое же тихое: - Да.

***

У них всё ещё будет. По крайней мере, они на это надеются. Вернее, надеется на это Серёжа за них двоих, ведь Олег уже давным давно всё знает. Он играет с временем и ситуациями, с воспоминаниями и с Серёжиными мыслями. Играет даже с самой смертью, нахально обращаясь к ней на «ты». Он убирает рыжие локоны друга за уши и едва ощутимо щипая за бок, желает приятной утренней трапезы и добавляет уже привычное «Таблетосы свои выпить не забудь, бедовый». Многое что поменялось. Например, Разумовский больше не видит Его. Каждый раз замечая своё отражение на любых поверхностях, он зажмуривается, предвкушая, что вновь увидит вокруг себя свору черных перьев и оголтелого безумия. Но открыв глаза он видит лишь себя. Всего себя, раскрытого, как на ладони. Потрёпанного и обросшего волосами до лопаток, но зато уже не такого подавленного. Видимо тогда, при взрыве в телестудии он головой приложился о что-то твёрдое и вся муть наконец-таки ушла, оставив после себя лишь панические атаки и неконтролируемую тревогу по всякой фигне. Но всё же... Он видит новую жизнь, новые мысли, трезвые и чистые, как белые перья вороны, что недавно залетела к ним в дом через окно. Раненное, белоснежное крыло птицы они быстро подлатали и Волков, предложив оставить пернатую красавицу навсегда, с ухмылкой ляпнул: «На Марго твою чем-то смахивает.» Ворона в ответ лишь довольно каркнула, принимая новое имя. Вместе с новой жизнью и «новой» Марго, Серёжа получает и нового Олега, который смотрит диким зверем, отращивает бороду, носит с собой пистолет и шутит на татарском про волков, с каждым днём укрепляя заново построенные мосты между ними. Теперь, он каждый раз прикасается там, где только можно и нельзя, рассчитывая через пару минут снова услышать от Серёжи смущённое: - Волч, ну хватит! Я сейчас серьёзно, харе... - И ведь всё равно продолжает. Снова целует за ушком, ловля тяжёлые вздохи с по новому родных, прикушенных губ. Всё теперь у них будет по новому и Серёжа этого теперь уж точно не забудет. Он будет помнить всё, даже снова закрывая глаза, он откроет их и ничего не забудет. Отныне и на всегда.