Твои страницы

Смотреть на пустующую кровать было почти физически больно. Линк ушел как всегда — на рассвете, без лишних слов. Через занавешенное окно пробивался робкий лучик солнца, путался в золотых волосах, пробегая светящейся дорожкой по ним на лицо, скатывался со слегка нахмуренного лба дальше вниз, терялся в нежной улыбке. Деби любил такие моменты: он просыпался сам, словно по будильнику, — Говард всегда удивлялся этому, ведь как боец элитного подразделения, он двигался практически бесшумно, оправдывая звания ворона целиком и полностью — и наблюдал за передвижениями парня, неспешными и собранными. Тот не делал лишних движений, словно перетекая из одного состояния в другое, грациозный, как кот. Это завораживало. Заметив, что Деби не спит и искоса наблюдает за ним, Говард, уже полностью одетый и собранный, поцеловал его и чуть улыбнулся, когда парень потерся носом о его руку. Времени на излишние нежности не было — Рувелье не привык, что его личный Ворон задерживается в пути. Ласково проведя по щеке подростка пальцами, Говард выше натянул на него одеяло, а после выскользнул за дверь, так ничего и не сказав. Его улыбка показалась Дебитто странной, но он постарался загнать внезапно появившееся чувство беспокойства как можно глубже в себя, накрываясь одеялом с головой. Линк не появлялся дома уже несколько суток. Дебитто не любил скучать. Он в принципе не понимал это чувство раньше — война отнимала много времени, заменяя в жизни все — минуты, детство, семью. Воспитанные в ее реалиях, Нои относились к «издержкам» с философским терпением: волноваться будем, когда прольются непрошенные слезы. В остальном — стерпим, а все, что не стерпится — переждем и стерпим. Линк не был Ноем. Он не переродится. Дебитто не почувствует его смерти. Злясь на себя, парень толкнул дверь чердака. Свеча, дрожащая при каждом движении, освещала путь до обжитого за дни ожидания подоконника в дальнем углу. Привычным движением распахнув окно и устроившись прямо на полу перед ним, молодой Ной достал заранее заготовленный листок и чернильницу. Это было что-то вроде ритуала — забивать время до рассвета бессмысленным маранием бумаги. Когда на дом опустится мрак, И все жильцы окунутся в сон, Я заберусь на чердак. Дурак… Чтоб не тревожить родимый дом. Мою ладонь обожжет огнем, Пламя свечи, что дрожит в руках. Я все равно улыбнусь. Потом. Ну а свеча пусть танцует в такт. С новым рассветом придет конец Пустых страданий и глупых дум. По волосам потреплет Отец. И даст заданье — «не будь угрюм». И вновь улыбаться в дождливый день, Подменивать боль на дурную роль. И пусть мою радость скрывает тень. Он ведь вернется. Когда-нибудь. Перо в пальцах мелко подрагивало: буквы получались мелкими и словно стремящимися взлететь, отталкиваясь от листа заостренными «петельками». Слова лились легко, словно перетекая из самого сердца по сосудам к пальцам, выливаясь вместе с чернилами кровавыми росчерками. Выругавшись, парень посмотрел на исписанный листок и, даже не перечитав написанное, скомкал его, отправляя в полет через открытое чердачное окно. Под ним еще прошлой ночью скопилось немалое количество смятой бумаги. — Да нахуй все. На сердце было неспокойно. Свеча вздрогнула от очередного порыва ветра и потухла. Нужно просто надеяться. Надеяться, что счастье и радость вернуться вместе с ним уже завтра А пока можно добавить к листам под окном еще один.