Крошево

      Больше, чем игриво касаться Дайнслейфа, Кэйа любит лишь одно: спрашивать мимоходом так, будто задаёт каверзный вопрос:       — А ты меня любишь?       В первые разы это даже пугало.       — Я сделал что-то не так? — уточнял Дайнслейф, нахмурившись, и Кэйа качал головой, а потом целовал.       — Что ты, — фыркал. — Я всего лишь проверяю.       Лишь спустя десяток-другой попыток Дайнслейф наконец понял, как нужно отвечать, и с тех пор не ошибался:       — Безусловно, — позволяя себе нежность.       Потому что Кэйе, видимо, нужно было это слышать. И Дайнслейф, который никогда не произносил вслух простого слова — «люблю» — впервые выговаривает его, неуверенно, будто боясь собственного голоса:       — Да.       — «Да» что?       — Да, я… люблю тебя?       И Кэйа выглядит таким счастливым, что Дайнслейф понимает: новое слово он будет использовать часто.       Потом он узнает, как мало безусловной любви получил его принц ребёнком, как усвоил долг последней надежды, не научившись и читать, как единственная, казалось, надёжная любовь сгинула с открытием правды — и Кэйе будет чертовски сложно спасти Дилюка от его меча.       Но пока он смотрит на улыбку своего принца и понимает, что если этот человек окажется очередным отступником, позовёт за собой в хляби и Бездны, если пожелает стереть Тейват с лица земли — Дайнслейф пойдёт.       И это понимание пугает.       Дайнслейфу ли не знать, как на многое способна безусловная преданность?       «Она была высокой искры и слепительных дарований. Она грезила перехитрить богов, и однажды ей это удалось. В награду за свой выигрыш она потребовала у богов бессмертия — и мнила, что восторжествует. Боги подарили ей бессмертие, но не подарили вечную молодость.       Она истлевала и разлагалась, и если выйти ночью под землю, то в перегоняемом турбинами воздухе можно углядеть кружащиеся пепелинки её сознания.       Хочешь использовать богов — будь осторожнее. Человек надёжней.»       Он частенько думает: зачем, чёрт возьми, он такой Кэйе? Ведь Кэйа — всё, о чём можно мечтать, а Дайнслейф не переломан — раскрошен на тысячи осколков, из которых никогда не собрать прежнее. При нём осталась его сила, он может быть полезен, но он не человек больше. Его нельзя «полюбить», к нему нельзя «привязаться»: не к чему, всё перемололо проклятие. Пустой механизм, выполняющий свои функции, да и то паршиво.       — Но сейчас ты можешь быть человеком, — шепчет Кэйа. — При мне. Рядом.       На нижнем этаже замка Дайнслейф добровольно от этого отказывается. Обращается в робота, который лишь выполняет приказы, отданные пропахшим льдом голосом. У Кэйи особый запах. Морозная свежесть, которую не перебить ничем иным.       Боль выбивает из головы мысли.       Порой Дайнслейф думает, что это нечаянный подарок богов. Боль проклятия не раз и не два затмевала собой всё. Когда корчишься в судорогах и кличешь дыхание смерти на свои губы, невозможно чувствовать что-то иное. Есть только боль.       Когда она приходит, Дайнслейф ненавидит её.       (Когда она приходит, хочется, чтобы она длилась вечно.)       Когда она приходит, есть только одно желание: чтобы прекратилось сию секунду. Кэйа дарует стоп-слово, и Дайнслейф отвергает подарок, потому что знает: дайте ему такое право — прокричит сразу. Умолять не позволит гордость, но стоп-слово — не мольба, требование.       — Пожалуйста, скажи мне, что не остановишься, когда я скажу, — вне сессии просит Дайнслейф. Боль не имеет никакого смысла, когда её можно прекратить. Она должна быть стихией, неумолимой и всесокрушающей.       — Я остановлюсь в любой момент, когда ты скажешь мне остановиться, — шипит Кэйа в ответ.       Но Дайнслейф нуждается именно в моменте, когда боли слишком много, когда она вытесняет из тела сознание, когда хочется лишь остановить её, и не остаётся ни страха, ни желаний, ни вины, ни горечи, ни личности. Он знает, что имея приказ:       — Останови, когда станет слишком, — будет вынужден остановить. И он хватается за идею кляпа, потому что хоть так он сможет это слишком принять.       Но Кэйа осторожен. Слишком осторожен.       — Я не перейду грань, — в голосе Кэйи редко звучит металл, но когда Дайнслейф в очередной раз заводит об этом речь, эта нотка появляется. — Даже не проси.       …в их первый раз Кэйа прошептал ласково:       — Я не причиню тебе вреда, — и Дайнслейф тупо кивнул, понимая, что если и причинит — пусть.       В конце концов, его принц имел право на всё.       А человек, который мог простить его — на всё и немного больше.       Летоисчисление Дайнслейф ведёт от того дня, когда пала его родина. Сейчас — пятьсот первый, и хорошими были минусовые. Когда Дайнслейф в очередной раз говорит:       — В четыреста девяностом… — Кэйа вдруг бьёт его по губам — совсем слабо, кончиками пальцев — и говорит:       — В минус одиннадцатом. Хочешь свой счёт — пусть так. От того момента, когда нашёл меня вновь. Посчитаешь для меня, мой рыцарь? — тем же тоном, каким велел считать удары и какого Дайнслейф не может и не хочет ослушаться.       Кэйа хочет видеть его живым, и только поэтому Дайнслейф готов смириться, что сердце всё ещё бьётся в груди. Кэйа смеётся и говорит, что этого недостаточно, и Дайнслейф не понимает: что нужно ещё?       — Живой — это когда не только дышишь, но и рад этому, — отвечает Кэйа. — Живым ты бываешь нечасто.       Бывает только при Кэйе.       И всякий раз, когда живой, вспоминает тех, кто живыми больше быть не может.       Почему Дайнслейф, а не они?       — Ты — живёшь и чувствуешь боль за них, — ответил ему однажды Кэйа. — Если бы ты остался там, а они были здесь, чувствовали боль бы они. Ты взял на себя их боль. Ты можешь быть спокоен…       — Если бы я сумел вовремя их вывести, вовремя нашёл способ держать проклятие в узде — они были бы в рассудке.       — Было невозможно, и ты сам прекрасно это знаешь.       Но невозможно — слово, которым оправдывают глупость и лень. Для человека нет ничего невозможного; можно переложить ответственность — и потерять право называться человеком. Дайнслейф не говорит этого вслух и никогда не скажет. Его принц вырос вне Каэнри’ах, вне её болезненных уроков, вгрызающихся в спинной мозг, а так же хорошо, как то, что эта мысль верная, Дайнслейф знает: она причиняет боль — сильнее, чем что-либо ещё.       Поэтому он кивает.       — Я знаю, Кэйа, — и выдавливает улыбку. — Спасибо.       И ясно видит, что Кэйа прекрасно всё понимает.       Во имя его же блага — хотел бы Дайнслейф уметь его обманывать.       Кэйа никогда не бывает спокоен. Даже во сне он подёргивается, двигается, много ворочается. Сперва Дайнслейфа это пугало: он видел, как точно такие же судороги сводили его соотечественников на первых этапах проклятия. Прошло немало времени, прежде чем он перестал просыпаться от малейшего движения спящего Кэйи.       В первый раз, когда Дайнслейф пришёл к Кэйе домой, он решил, что на ночь его не зовут. В Каэнри’ах личное пространство чтили: человек имеет право на… — и дальше бесконечное перечисление. Пергамент, конечно… Две кровати для супругов, чтобы не мешать друг другу; объятия — жест бесконечно интимный, сесть рядом — будь добр, сперва спроси и на разрешение — спроси ещё раз.       — Ложись рядом, — похлопал ладонью по месту рядом с собой Кэйа, когда Дайнслейф замер в дверном проёме.       — Что?       — Рядом ложись, говорю, — улыбнулся ему его принц.       Это казалось странным. Слишком личным. Слишком интимным. Да и как можно заснуть, когда к тебе прижимается другой человек?       Хватило одной ночи, чтобы Дайнслейф в корне поменял своё мнение.       Что ж, возможно, каэнрийцы многое теряли.       — Обычно любовникам нравилось слушать дыхание или сердцебиение после секса, — смеётся Кэйа. Что Дайнслейфу сердце и лёгкие? У хиличурлов они остались. У них не осталось другого — Дайнслейф нежно касается глаз Кэйи, проводит кончиками пальцев по векам, нетронутым гниением. Они — плоды с одного и того же дерева, но ветвь Кэйи ещё зеленеет — одна-единственная, и черви ещё не стали пожирать его. И Дайнслейф, Хранитель, сделает все, чтобы этого не произошло.       Многие вещи на поверхности оказались в новинку. Под землёй насекомые не кусали людей: были выведены так, что совместимы с ними попросту не были. На поверхности Дайнслейфу и остальным пришлось учиться справляться в том числе с такими мелочами. Им советовали разводить костры — дым отгоняет мошкару — но едва слышался запах дыма, многих бросало в панику.       Гражданские имели право на это. Дайнслейф — нет. Он был обязан успокоить, помочь.       Ведь Сумеречный Меч не боится. Никого и ничего.       …Дайнслейф боялся, ведя людей за собой через огонь к временному убежищу мимо взора богов. Боялся, глядя на проклятие, ползущее к сердцу самых ценных и дорогих. Боялся, когда Люмин в последний раз оглянулась на него перед шагом во тьму. Боялся этой тьмы.       Дайнслейф хорошо помнит, как плавно это происходило.       Сперва говоришь с человеком — и он обычный. Нормальный, только тьма проклятия от кончиков пальцев к локтям поднимается. Потом — начинает задавать один и тот же вопрос дважды.       Потом люди забывали лица. Боевые товарищи — нападали, боясь, что нападут на них. Люди не понимали слов. Не понимали языка жестов. Не отличали объятия от удушающих приёмов.       Люди переставали быть людьми. И некоторое время — это был деградировавший, разложившийся разум в почти том же теле.       Первый акт божественной кары — кары для тех, кто разум ещё сохранял. Второй — обращение в чудовище. Тоже — постепенное. Морщилась кожа, высыхали на теле мышцы. Ноги тренированных бойцов превращались в тростинки; ногти отрастали слишком сильно. Тонкие волоски по телу грубели, становились шерстяным покровом. Всё равно на этом этапе люди больше не носили одежду: не позволяли надеть на себя нечто, что их сковывало, из рук незнакомца, пугающее и непонятное.       Дайнслейф радовался тогда хотя бы тому, что они не осознают больше происходящего. Пусть больно будет ему, наблюдающему это, зато им — уже всё равно…       Тогда наступал акт третий, кульминация. Прояснения рассудка. Временные, слабые, но прояснения.       Когда Кэйа раздел его в первый раз, то с удивлением обнаружил, что на теле вовсе нет шрамов. Он пробегался подушечками пальцев по чистым рёбрам, касался будто нетронутых мечом плеч.       — Проклятие ревниво, — пояснил ему Дайнслейф тогда. — Оно не терпит конкуренции.       — Что ж, — ухмыльнулся похабно его принц, — ему придётся потесниться… — и когда Дайнслейф собрался недоумённо переспросить, Кэйа уже ухватил его зубами под ключицей.       «удивительно! что сделало с ними проклятие? они не могли расшифровать наши создания, но легко взломали нас! звёзды небесные! Дайн, взгляни, какая гигантская миндалина — неудивительно, что они боятся каждого шороха! да подойди же, ну. взгляни! лобные доли — просто мрак. я такого ещё не видела! хотела бы я свою лабораторию здесь, эти полевые условия… да я готова свою левую руку — если её у меня не отнимет проклятие раньше, ха-ха, — поставить, что у них синаптическая пластичность к чертям, непрямые механизмы медиаторов туда же, а всё — за один удар. до чего искусная работа…»       Сколько шансов было у Дайнслейфа исправить хоть что-то? И сколько — сделать всё лишь хуже?       Последние он не упустил.       На лице Кэйи улыбка такая, что становится ясно: что-то задумал. Дайнслейф готов этой улыбкой любоваться подолгу, но она всегда сулит что-то, отчего он покраснеет и захочет провалиться под землю.       — Я хочу связать тебя, — заявляет Кэйа, плюхаясь на кровать.       — Что?       — Я хочу связать тебя.       Дайнслейф смотрит на него. Моргает. Должно быть, он ослышался.       — Связать меня?       — О, не заставляй меня повторять в третий раз, Дайн, — смеётся Кэйа, ласково касается плеча — от таких прикосновений всегда мурашки по коже. — Я знаю, что ты понял и с первого.       — Но зачем? — хмурится Дайнслейф. Кэйа закатывает глаза так, будто услышал несусветную глупость.       — Только представь себе, как будут смотреться верёвки на этом теле, — шепчет он тоном, который должен быть эротичным, но Дайнслейф не улавливает этой эротики. Мгновенно возникают ассоциации: петля его силы, стягивающаяся на горле жертвы, тонкая верёвка, врезавшаяся в кожу до крови, пытаться порвать которую значит кромсать плоть в клочья. Кэйа, кажется, видит всё по лицу, потому что поднимается и касается щеки ладонью.       — Эй, — шепчет. — Вернись сюда. Давай мы просто попробуем? — и Дайнслейф молча кивает. Он не видит в этом смысла, не хочет, но… хочет Кэйа, и этого достаточно. — Я не обещаю, что тебе понравится, — говорит Кэйа, гладя по щекам. — Но я думаю, что оно может тебе помочь.       И едва увидев верёвку, Дайнслейф чувствует, как грудь сжимает страх. По молчаливому соглашению он в одежде: простые хлопковые штаны и такая же футболка. Он протягивает руки вперёд, складывает запястья вместе. Кэйа плетёт умело, и Дайнслейф даже чувствует толику ревности, которую сразу же старается подавить.       Продолжать сражаться сквозь кровавую пелену было проще, чем удерживать руки вместе сейчас. Нужно не порвать верёвку к чертям; нужно, чтобы въевшиеся в тело рефлексы смирились и позволили его принцу опутать тело, как он уже опутал душу…       К моменту, когда Кэйа завязывает последний узел, Дайнслейф тяжело дышит и чувствует себя вымотанным, хотя он ничего не делал.       — Дёрни руками, — негромко просит Кэйа, и Дайнслейф выполняет. Верёвка не поддаётся. Крепкая. Паника снова подкатывает к горлу. Кэйа касается его плеч, лица, груди, гладит руки. — Ты в безопасности, Дайн. Даже если не можешь ничего сделать. В безопасности. Просто расслабься…       Дайнслейф не может расслабиться. Его трясёт; он желает сбежать отсюда сию же секунду. Он прикусывает язык до боли, чтобы не выкрикнуть стоп-слово сразу.       — Закрой глаза, — голос его принца мягок и чарующ, и Дайнслейф подчиняется. Чувствует, как прохладная ладонь накрывает веки, как другая рука скользит вниз вдоль позвоночника и забирается под одежду. Леденистые прикосновения заставляют вздрагивать и ёрзать; Дайнслейф напряжён, будто в бою. Он чувствует, как сила Крио обжигает низ спины, и впервые негромко ахает.       Он в безопасности. Хотя происходящее и неподконтрольно ему… он говорит это про себя как молитву. Оказалось, его можно заставить молиться…       Вспыхивает воспоминание: почти обращённый человек, просвет сознания. Его звали — Арнльот, но таких, как он, было много. Он молится. Молится богам в своём кратком всполохе понимания, уже будучи хиличурлом; складывает тонкие лапы у волосатой груди и, не смея снять маски, воет, молит о прощении, пока Дайнслейф стоит в углу пещеры, оперевшись на стену и скрестив руки, и чувствует к разочарованию приправой — вину за него.       — Видишь? — шёпот у самого уха горячий, в контраст льду, и на мгновение Дайнслейф выпускает силу Бездны, но тут же заставляет её утихомириться. Синие прожилки на коже загораются и безвредно потухают. — Всё хорошо. Помни, что ты можешь остановить меня в любой момент…       По виску бежит капелька пота. Дайнслейф прерывисто втягивает воздух.       — Жало, — хрипло выдыхает. Кэйа мгновенно снимает руку с его лица, оказывается ещё ближе, крепко обнимает со спины — так, что Дайнслейф чувствует, как вздымается его грудь от почему-то тоже тяжёлого дыхания — и, вынув кинжал из-за пояса, одним движением взрезает верёвки. Дайнслейф дёргает руками, высвобождаясь, распахивает глаза — и оказывается, что ресницы повлажнели.       — Ты красивый, когда такой, — говорит Кэйа чуть охрипшим голосом, и Дайнслейф, резко развернувшись, обнимает его в ответ, утыкается лицом в ключицу. — Всё же хорошо закончилось. Ты живой, не ранен. Понимаешь?       Дайнслейф понимает, но сказать это вслух не в силах.       — Спасибо, что дал мне сделать это. Я вижу, что тебе было тяжело, — говорит Кэйа.       Дайнслейф думает: всё, что, Бездна подери, захочешь. Но язык не слушается, и получается только прижаться теснее и надеяться, что поймут без слов.       — Ты рассказываешь о Каэнри’ах так, что я начинаю скучать по ней, — смеётся Кэйа, и меланхолия моментально слетает с Дайнслейфа. — Я, который там никогда не был.       — Не нужно, — тут же перебивает его Дайнслейф и на вопросительный взгляд — ничего не отвечает. Объяснить было бы сложно, но…       Каэнри’ах была требовательна. Сурова — не в том смысле, в каком суровы долгие зимы Снежной или строгие устои Сумерской Академии. Каэнри’ах требовала особого сорта силы. Человеческая душа требует бога — и вязкую пустоту, появляющуюся, когда вырываешься из объятий Архонтов, нечем заполнить в королевстве безбожников. Каэнри’ах велела черпать из неё вдохновение. Эта тоска заставляла тянуться к рукотворному небу созданные умом каэнрийских архитекторов дома; она звучала капающими льдинками в каэнрийских мелодиях. Её можно было бы утолить легко и просто, вернувшись под крылья богов — но люди Каэнри’ах были для того слишком горды.       Дайнслейф понимал теперь, что не справился с зовом пустоты. Он сотворил себе идола сам, своими руками, и говорил с ним сейчас.       Он не устоял. Но кто кинет в него камень? Преклонившие колени перед Бездной бывшие люди?       Каэнри’ах была выстроена людьми и для людей, она ценила человеческое превыше всего остального. И едва она пала — человеческое же и растоптало останки.       Когда Дайнслейф в очередной раз говорит:       — Клятва велит мне… — Кэйа цокает языком и даже бьёт ладонью по столу. Дайнслейф вскидывает бровь, смотрит вопросительно.       — В Бездну! Твои клятвы слишком жестоки. Я освобождаю тебя от них. Принеси новые.       Дайнслейф знает, что если нарушит ещё хоть одну, сожжёт себя заживо на медленном огне, и не может выдавить:       — Защищу вас от всего.       Только:       — Если понадобится, положу свою жизнь, защищая.       Если понадобится, сгорит, чтобы обогреть, и накормит собственной плотью. Сделаю всё — звучит жалко, потому что нужно больше, чем всё, и в своей клятве Дайнслейф говорит:       — Сделаю, что должен, — в его глазах это высшая мера вещей.       Или, возможно, Кэйа не мог потребовать клятву?       И ему это просто — приснилось?       Всякий раз, когда Дайнслейф спрашивает:       — Почему? — он хочет услышать простое: «потому что таково моё желание». Этому можно было бы подчиниться и принять безоговорочно, потому что так велела бы клятва. Но Кэйа забирается к нему на колени, дёргает его руку на себя и, поглаживая чёрные пальцы с безобразными кривыми когтями, долго и размеренно объясняет:       — Потому что люблю. Потому что ты заслуживаешь почувствовать всё снова. Потому что ты имеешь право на новое счастье. Потому что ничто из произошедшего не было твоей виной, потому что ты не мог сделать ничего с этим, и глупо дышать призраками, когда можно — кислородом. Я сделаю тебя счастливым, Дайн, — улыбается его принц.       А Дайнслейф слушает и хочет ответить: не нужно. Не нужно, мой принц, Кэйа, позволь сделать счастливым тебя, и не нужно того же взамен. Он умолять готов: нет. Потому что жить без счастья — легко и не страшно, а теперь есть, что терять. Он говорит это Кэйе однажды, и тот не смеётся, как обычно, а касается лица Дайнслейфа с теплом, от которого рёбра будто колют изнутри грудной клетки.       — Я сделаю тебя счастливым, хочешь ты того или нет, — говорит серьёзно. Счастье пугает больше, чем бесконечная боль. Счастье — то, что было у него в Каэнри’ах, под высокими сводами королевского дворца, с мечом на поясе и белоснежной формой стража. Счастье может ускользнуть в любой момент, и думать об этом больно, а не думать невозможно. Он смотрит в очередной раз в глаза чертенятам, беснующимся в зрачках Кэйи, и от нежности грудь болит так, как никогда не болела от проклятия.       Один раз весь его мир уже обрушился.       Если случится второй — он не вынесет.       — Но ты думал, что не вынесешь и в тот раз, — мягко улыбается Кэйа, и это не то, что хотел слышать Дайнслейф. Он желал уверений, что такого никогда не случится, в которые всё равно б не поверил.       Он вспоминает сказку наземников — и думает, что его Рай достаточно упрям, чтоб возвращаться к нему снова и снова и сверкать с каждым разом всё ярче. Дайнслейф не умеет строить его заново, но этого и не нужно: Рай вырастает сам.       — Не думай, заслуживаешь ли этого, — обрывает тяжёлые мысли сейчас — его принц, а не Кэйа. — Не тебе решать. Просто прими, как принял бы боль.       Принимать радость — труднее, но решать не ему. Дайнслейф ненавидит отпускать контроль — Кэйа любит тянуть его из рук настойчиво и упорно, и когда становится ясно, что хватка соперника сильнее, козырем выкидывает запрещённый приём не из рукава — из губ поцелуем в чувствительное место за ухом.       Их первая порка, по мнению Дайнслейфа, была странной. Однажды он проговорился об этом Кэйе, и тот ответил:       — Чертовски горячей, — и похабно облизнул губы. — Я с трудом сдержался от того, чтоб отсосать тебе сразу после.       Такие слова неизменно вгоняют в ступор.       Это случилось после очередного раза, когда Кэйа разговорил-таки Дайнслейфа на воспоминания о проклятии. Дайнслейф терпеть не мог говорить об этом, но Кэйе было интересно. И Дайнслейф упомянул мимоходом:       — Когда боль была сильной, становилось легче, — а Кэйа неуместно ухмыльнулся.       — Тогда, кажется, я знаю, что тебе поможет. Доверяешь мне?       Дайнслейф не считал нужным отвечать на глупые вопросы.       — Что ты собираешься делать?       — Просто расслабься, — ответил ему Кэйа, и, видят звёзды, это ни капли не помогло. — Расслабься и закрой глаза.       Дайнслейф покорно закрыл глаза, но не расслабился ни на секунду. Напротив: замер в ожидании чего бы то ни было. Его уже связывали, тогда тоже пришлось закрыть глаза, и это было не так уж сложно…       Ложь. Это было чертовски сложно.       — Знаешь, что меня раздражает, Дайн? — бархатистым голосом спросил Кэйа — звук справа, совсем близко. — Ты ведь всё ещё не доверяешь мне. Даже сейчас. Разве ты веришь, что я не причиню тебе вреда? — пальцы проходятся по скуле, и Дайнслейф вздрагивает помимо воли. Поддевают полумаску, скидывают — она шуршит по полу. Дайнслейф переминается с ноги на ногу, нервничая.       Его толкают в грудь. Он напрягается ещё сильнее, взмахивает руками, будто пытаясь ухватиться за воздух. Вопреки ожиданиям не падает на пол, вместо этого резко садится на кровать позади себя — её там не было, когда его глаза были ещё открыты.       — Я бы даже не обиделся, если бы ты лгал мне, Дайн, — в голосе его принца не гнев — печаль, и это намного хуже. Дайнслейф собирается возразить, но подушечка пальца касается его губ — прохладная и шершавая, мозолистая от меча. — В конце концов, ты имеешь на это право. На то, чтоб не доверять. Я твой принц, но ты всё ещё отдельный человек. — вина режет сердце. Кэйа, конечно, неправ, Дайнслейф доверяет ему всецело — разве не доказательство тому то, что он всё ещё находит в себе силы держать глаза закрытыми? Кэйа неправ и в том, что у Дайнслейфа есть право не доверять — его нет, потому что Кэйа его принц…       Дайнслейф ловит себя на том, что, пусть и в мыслях, смеет обвинять своего принца в чём-то.       Вина становится ещё тяжелее. Заставляет вжаться в кровать.       — Но нет же. Ты ведь лжёшь в первую очередь себе, — голос смягчается — совершенно незаслуженно. Палец от губ по переносице поднимается ко лбу, бережно разглаживает складку между бровями — Дайнслейф не заметил, когда нахмурился, — вторая рука оглаживает линию подбородка, заставляя разжать плотно стиснутые зубы, а затем ведёт к плечам и безболезненно, но настойчиво мнёт. «Расслабься». Видят звёзды, Дайнслейф пытается.       — Ты искренне думаешь, что доверяешь. А я хочу, чтобы ты сперва признался себе, а потом уже научился верить, — сухие губы касаются лба. Дайнслейф жмурится, в носу щиплет: его принц слишком ласков, незаслуженно ласков…       Ровно в этот момент рука отрывается от его лица, Дайнслейф всем телом чувствует перенос веса — его принц садится на кровати — и вдруг щёку обжигает. Уже после этого до Дайнслейфа доходит звук хлопка. Он хватает воздух ртом, заставляет себя сжать кулаки, чтобы не ответить, не закрыться.       «…и пусть это будет последний удар, который ты примешь и не вернёшь, Сумеречный Меч…»       Кэйе можно.       — Дыши глубоко, не зажимайся. Постарайся ни о чём не думать, — голос мягок. В нём звучит просьба. — И помни, что ты в любой момент можешь остановить меня. Если станет слишком — останови. Это приказ. — ровно на мгновение становится жёстче и вновь — ласковый.       Дайнслейф кивает.        — Хорошо, — хвалит Кэйа и за плечи тянет его на себя. Дайнслейф поднимается вслед за руками, и Кэйа расстёгивает на нём домашнюю рубашку. Дайнслейф не привык стесняться чего бы то ни было, ему, раз уж на то пошло, было плевать, есть ли на нём одежда и какая, и во время секса он оставался равнодушным к своей и чужой наготе, но сейчас — с него будто снимают кожу.       Снова пальцы касаются переносицы, снова Дайнслейф замечает, что сжал зубы и нахмурился. Снова пытается расслабиться.       — Дайн, — шепчет Кэйа. До Кэйи его имя чаще произносили резко, рублено. На поле боя удобно выкрикивать: «Дайн!», удобнее, чем обращаться по званию. Мягко произносить это имя умела Люмин, но не хотела.       Руки Кэйи прохладные. Проклятие вызывает лихорадку: Дайнслейф уже привык, что мёрзнет слишком часто, и приучился не замечать этого. Он многого приучился не замечать. Забавно, что его организм всё ещё пытается бороться с «заразой». Рейндоттир бы понравилось…       От звука, с которым его ремень вытягивают из пряжек, Дайнслейф вздрагивает. Прохладный воздух касается ягодиц и бедёр.       «Они были из Алой Луны и были достойны величайших похвал, но помнили, что над облаками меньше всего кислорода. Жало в их плоти не позволяло им вознестись над другими, и когда они спали, их сны были обращены к подземью — ведь в мифических райских садах не может быть боли. Они принимали жало добровольно, со всею возможной кротостью; они знали его необходимость. Один из них помыслил, что увидел то, чего другие не замечали: сбыточность мечты избавиться от жала. Величайшие достижения кхемии были в его руках, и он обратился к врачевателям; те покорно исполнили приказ.       То был последний из династии, на нём оборвалась великая ветвь.       Не цели то, что целить не нужно.»       — Не думай, — тихо говорит Кэйа, и прохладные пальцы оказываются на члене. Только в эту секунду Дайнслейф вдруг осознаёт, что возбуждён. Это настолько же неожиданно, насколько и недостойно. — Я так и знал, что тебе понравится, — смеётся Кэйа, и уже резанувшее чувство вины спадает.       Его принцу по душе, а значит, всё хорошо.       — Давай. Расслабься. Ложись, — голос его принца тёплый. Дайнслейф чувствует ладонь на пояснице, и когда та надавливает, ложится поперёк колен Кэйе. Его освобождают от штанов на лодыжках, и всем телом он чувствует движение своего принца — тот достаёт уже собственный ремень. Дайнслейф помнит: плетёный, тонкий, тоньше, чем нужно, чем безопасно. Дайнслейф часто ругал Кэйю за него. Разве его принц не понимает, что эта несчастная верёвочка, натянувшись в случае чего, повредит внутренние органы в разы сильнее, чем нормальный широкий ремень? Что на неё труднее повесить меч, и…       Первый удар обжигает ягодицы. Дайнслейф вздрагивает. Опускает голову ниже. Рука его принца ведёт вверх по позвоночнику, мягко массирует основание шеи, зарывается в волосы и гладит.       — Помни, что можешь остановить меня в любой момент.       Он этого не сделает — первая мысль.       Есть приказ, и даже если приказ требует остановить то, что приносит удовольствие принцу, ослушаться нельзя — вторая.       Третья — а что, если Кэйа хочет именно…       Второй удар, и Дайнслейф не успевает додумать. Опять пальцы пробегаются по плечам, опять приходится расслабиться.       Звёзды. Если бы ему кто-то сказал хотя бы век или год назад, что он может быть в такой позе, принимать такое, он бы…       Удар. Потом — следующий. И следующий, так, что подумать места не остаётся. Дайнслейф молчит, старается даже не дёргаться, но всё его сознание концентрируется в боли. Она не особо сильна, она не перебивает обычную боль проклятия, но она регулярна, ритмична, завораживающа и требует следить за собой.       И впервые Дайнслейф чувствует эту странную двойственность:       каждый раз, когда удар приходит, хочется, чтобы кончилось.       всякий раз между ударами хочется, чтоб не кончалось.       Всё сознание уходит на то, чтоб дышать ровно, не двигаться, не мешать. И когда всё прекращается, прохладная рука касается горячих ягодиц, и, кажется, даже пускает ледок по ним.       Дайнслейф полностью в сознании. Он не отключался ни на мгновение, и если бы сейчас пришлось вступить в битву, он бы сумел. Дрожь в теле приходится подавлять, но на рукояти меча пальцы бы не дрожали.       И всё же…       Это была передышка.       — Я не прошу тебя говорить, — звучит Кэйа откуда-то с неба. Снова его пальцы касаются век, и в этот раз брови не оказываются нахмурены. Почему-то и плечи свободны. — Просто кивни, если всё хорошо.       Дайнслейф кивает, не отрывая лба от влажной простыни.       И прохладная рука продолжает танцевать по его щекам, потом — вдоль позвоночника и под лопатками.       Пергамент. Так называли главный закон Каэнри’ах. Закон, который Дайнслейф был обязан знать наизусть. То была не только юрисдикция, но и жизнь — сказки, притчи. Собранные над землёй и под ней, созданные отдельными мудрецами и безымянным народным творцом.       Зная Пергамент, смотреть на новый мир скучно.       Всякий раз, как Кэйа пытается отвести Дайнслейфа на очередное представление — будь то песня барда в таверне, изысканный танец сумерских танцовщиц или рассказ лиюэйских старцев — Дайнслейф только вспоминает аналогичный мотив в Пергаменте. Пергамент сказал обо всём, поведал все напевы, которые только могут быть написаны и будут когда-либо воплощены.       Дайнслейф больше не может воспроизвести Пергамент полностью, но отдельные рассказы — сказку о Рае, сказку о падении, сказку об отступничестве — помнит хорошо. И каждое представление современности вызывает лишь сдержанный комментарий:       — Я хорошо знал искусство Каэнри’ах. Я видел это всё.       — Я знаю человека, который тоже считает, что всё видел, — парирует однажды сидящий рядом с ними некто из Сумеру. — И тем не менее, осмыслять можно заново.       — Уж не на Гео Архонта ли он намекал, Да-айни? — уже дома смеётся и бесконечно поддевает Кэйа.       …сегодняшняя история повествовала о любви. Женщина, древняя богиня, скрывавшая своё лицо, и мужчина, которого наветами, говоря, что она — чудовище, убедили против её воли взглянуть под покрывало. Оскорбившись его недоверием, она ушла, и он совершал подвиги, чтоб вернуть её.       В Пергаменте была такая история. Не те имена, разница в деталях, но ядро — то же.       — Но это же вовсе не об испытаниях во имя любви! — воскликнул возмущённо Кэйа, стоило Дайнслейфу высказать своё «фи». Дайнслейф нахмурился. — Это о доверии! О том, что если любишь, то обязан доверять, — и Дайнслейф, подумав мгновение, всё-таки взял свой бокал с вином.       Оказывается, даже во вторичной истории им было, что обсудить.       Как бы странно это ни звучало, но вид на мондштадский собор Дайнслейфу даже нравится.       Из всех наземных построек он более всего напоминает каэнрийскую архитектуру: стремящиеся вверх шпили, величественные порталы. Воображение само дорисовывает вместо цветных витражей чёрно-золотой символ королевской династии. По башням вверх ползут триксели и рунические узоры, за рёбрами свода бьётся энергетическое ядро.       — И всё же скульптура бога даже здесь, — досадливо роняет Дайнслейф как-то раз, и Кэйа останавливается, как вкопанный, кладёт руку ему на плечо. Дайнслейф оборачивается недоумённо.       — Скажи, Дайн, — пытливый тон. — Часто ли в Каэнри’ах говорили о богах?       Вопрос кажется неуместным, заданным невпопад. Гремящее на улицах современного города имя древней цивилизации — кощунственным.       — Нет, совсем нет, — отвечает, тем не менее, Дайнслейф.       — Почему?       — Потому что… боги не были важны нам, — говорит Дайнслейф и начинает понимать. — Мы были людьми, и мы должны были думать о себе, а не о богах.       — Я не приказываю, я прошу, Дайн, — обозначает его принц. — Не думай о богах. Думай о людях. Возьми этот совет у своего народа.       Думать о людях.       Наземный мир клеймён богами в каждом своём проявлении, и человек, который видел свободу, не может не замечать этого клейма. И всё же…       Думать о людях?       Панические атаки, флешбеки, депрессивные эпизоды, тревожность — Дайнслейф презирает все эти новомодные словечки, и всякий раз, как Кэйа упоминает одно из них (и где только нахватался?), тяжело вздыхает. Пытается объяснить ему: это лишь оправдания слабости, пусть и на новые лады. Кэйа говорит что-то про таблетки, про сумерский институт изучения психических расстройств, и Дайнслейф демонстративно закатывает глаза. Звёзды небесные! до чего слабы новые люди — и до чего любят себя холить да лелеять!       — Кэйа, ну ты же должен сам понимать, — устало говорит Дайнлейф, — то, что создано нашим разумом, контролируем мы же.       Он утверждает это и тогда, когда собственный разум предаёт его. Когда вспышки фейерверка в небе оказывается достаточно, чтоб показалось: новая катастрофа, небо вновь рушится, и на кого ляжет вина?       Но если хочешь называться человеком, то должен стоять прочным бастионом между безумием и безоблачным небом.       Если хочешь называться человеком.       — Ты преувеличиваешь, — говорит Дайнслейф, не в силах привести дыхание в норму. Сердце стучит где-то выше макушки, ладони вспотели, проклятие горит, как горит и всё вокруг. Дайнслейф выпрямляет спину, вздёргивает подбородок. — Мне не настолько плохо, я способен сам с этим справиться.       Но рука всегда лежит у эфеса, и Дайнслейф терпеть не может красный цвет.       Потому что он слишком яркий, конечно. Слишком… вызывающий. Вульгарный. Неприятно его видеть, только и всего.       — Дайн, — Дайнслейф ненавидит, когда с ним говорят таким тоном. Будто с младенцем или тяжелобольным. Будь перед ним кто угодно, кроме Кэйи, этот кто-то уже истекал бы кровью у его сапог. Медный запах не тревожит, когда сопровождается силой Бездны или звоном меча — продолжения руки. — Дайн. Я задам тебе всего один вопрос, хорошо?       Дайнслейф хмыкает, кивает. Обычно он ведёт себя со своим принцем мягко, ласково, покорно, но в такие моменты возвращается к себе прежнему. Надевает колючую шелуху, кутается.       Потому что Сумеречный Меч не имеет права на слабость. Его так учили, и у него не было причин сомневаться в этом.       Ноги ватные, сила рвётся наружу, беснуется. Если Дайнслейф позволит ей это, умрут все, кто в зоне его досягаемости, а она широка. У него уже было такое: он очнулся в крови, и сперва решил, что это его собственная, а потом уже понял, что просто… нелегко произносить это слово даже в мыслях: ис-пу-гал-ся, и Бездну в себе не удержал.       Ровно настолько же, насколько и проявлять слабость, Сумеречный Меч не имеет права забывать, как он опасен.       — Дайн, — голос Кэйи. Он всё ещё тут? — Помнишь тот раз, когда я снова поссорился с Дилюком, пришёл домой в хлам пьяный, ревел весь вечер и всё утро?       Чёрт возьми, он помнит. Его принц строго-настрого запретил ему контактировать с Дилюком, но если такое повторится, Дайнслейф, видят звёзды, нарушит запрет и разберётся с этим Рангвиндром, даже если потом придётся понести наказание. Есть одна вещь, которая выше приказов принца: сам принц, и хороший слуга всегда знает, какой приказ необходимо нарушить.       — Почему ты тогда утешал меня? Почему не сказал, что это слабость?       И Дайнслейф хмурится, глядя непонимающе.       Какая в Бездну слабость?       — Ведь если слушать тебя, то я должен был справляться сам.       — Это… совсем иное, — голос у Дайнслейфа оказывается сдавленным.       — Нет, это то же самое.       — Совсем иное, тебе было плохо…       — А тебе плохо сейчас!       — Мне нормально, я справляюсь, — Дайнслейф тянет пальцы к ладони Кэйи, но тот обиженно морщится и скрещивает руки на груди. Непрошеная вина опускается на плечи.       — Почему ты тогда не говоришь, что я должен был справляться тогда?       — Тебе ведь было больно. Кэйа… тебе ведь не должно быть больно.       — А тебе должно?       Вопрос ставит в тупик. Дайнслейф никогда не задавал его себе… так, но задуматься об этом он не успевает.       — Или ты считаешь, что я слишком слаб, чтобы справиться?       — Нет, вовсе нет!       — Тогда почему, Бездна тебя подери, Дайн? Почему ты считаешь, что мне нужна помощь, а тебе нет?       Дайнслейфу не нужна помощь. Он не знает, почему.       Может быть, она ему и вправду нужна, но… он её точно не заслуживает.       — Мне не так плохо, как было тебе тогда, — неубедительно говорит он. Кэйа смотрит недоверчиво, но потом тяжело вздыхает, трёт переносицу и обнимает Дайнслейфа — тот с трудом не дёргается от контакта.       — Ладно, — говорит тихо. — Возможно, я просто… слишком рано прошу тебя настолько доверять мне. Прости.       Это Дайнслейф должен просить прощения. Должен молить о нём.       Он не делает этого лишь потому, что знает: Кэйа простит.       А прощения он не заслуживает.       Его память обрывочна.       Некоторые сцены он помнит целиком, но большая часть жизни — нарезка из событий, которые вспыхивают яркими всполохами и угасают, сожранные синими нитями проклятия. Порой ему кажется, что мыслит он так же: обрывками, кусками. От одного — к другому, без малейшей связи между.       Вот дворцовая площадь Каэнри’ах, величественный дворец с вырезанными в камне символами Чёрного Солнца. Невозможно подумать, что это создано руками людей, без малейшего вмешательства элементальных сил, энергий и прочих божественных материй — но оно так.       Вот логово Ужаса Бури и глаз первого культиватора в его руках, плавно перетекающий в лицо Кэйи, которое он обхватывает ладонями за щёки, нежно целуя в лоб. Бездна, он делает для Кэйи слишком мало, чтобы отдать долг хотя бы за то, что Кэйа позволяет ему быть рядом.       Рядом — выпотрошенный руками Золото хиличурл и толпящаяся годом вперёд их стайка в углу пещеры. Запуганные, жалкие. Дайнслейф наносит удар милосердия — и вот он на тропах Каэнри’ах вновь, вновь на дворцовой площади, сражается со своим же поглощённым безумием рыцарем. Дайнслейф легко узнаёт его лицо, зовёт по имени, просит прекратить, избегает смертельных приёмов, но его не узнают в ответ. Приходится вновь нанести удар милосердия — по спине самого Дайнслейфа тяжёлой плетью, в середину которой вплетён металл. Кому угодно другому этот удар причинил бы невыносимую боль, но он лишь слегка перебивает проклятие.       — Да-айни, а ты меня любишь?       — Что? — Дайнслейф отвлекается от готовки. Перед ним — кастрюля с тестом, в руках — лопатка, которой он его размешивал. Будут кексики. С изюмом. — Конечно, мой милый слишком-сильно-волнующийся-о-глупостях принц, — Дайнслейфу хочется улыбаться, и он улыбается.       Они больше улыбаться не могут. — ложь, они улыбались, когда Дайнслейф, пытаясь дозваться, пропускал удар.       Он смотрит на лопатку в своих руках, пытаясь вспомнить, зачем она. Точно так же они задавали один вопрос по два раза. Точно так же Кэйа время от времени хлопал себя по лбу, когда забывал, зачем зашёл в комнату, и со смехом уверял, что это совершенно нормально, и все так делают.       В Пергаменте об этом говорилось. Кажется, это была сказка о… потопе? Потопе и горстке выживших? Нет. Это была сказка о воине, одарённом бессмертием за подвиге. Воину было больше нечего делать на земле… нет. Это была… сказка о певце, чья супруга умерла?       Так или иначе, в Пергаменте наверняка говорилось об этом.

***

***

***

      «Вечно гонимое гигантскими волками, бежит в своей колеснице по небу солнце. Его бегу не суждено быть вечным: однажды волки догонят и пожрут его, и миру настанет конец. Долгая тьма падёт на землю.       Но останутся несколько человек, которые смогут вырастить новый мир.       И тогда на небеса возвратится новое солнце.»