они зажигаются для нас

      выпускной идёт на редкость удачно. он прихрамывает на обе ноги, которые кавалеры оттоптали своим партнёршам во время вальса, воняет перегаром от выпитой дешёвой водки, контрабандой завезенной в стены их поистине доброчестивого приюта и горит яркими лучами закатного солнца, встреченного косыми одиннадцатиклассиками у разводных мостов. и наконец желанное окончание торжественной части — ещё недавние птенцы наконец улетают из-под контроля воспитателей приюта по своим светлым нефильтрованным делам.       сережа с олегом тоже улетают. они уже по обыкновению отбиваются от основной компании и скрываются в укромном месте за задним двором родного «дома». там, среди кустов, смятой травы, давно выброшенных кем-то пустых бутылок и жаждущих внимания белок, они собрались встретить рассвет и как полагается проводить свое детство. для этого «как полагается» у них есть всего одна бутылка, зато какая. местные любители «покрепче» с удовольствием намешали адской смеси в картонную коробку из-под яблочного сока и торжественно вручили олегу, естественно за чисто символическую плату — двести рублей и пачку сигарет.       молчат, разделяя жуткое пойло на двоих, но даже так понимают друг друга. разговаривают взглядами, тычками под бок, улыбками и мимолётными касаниями, которые в такой темноте, освещаемой лишь звёздами, кажутся особенно интимными и волшебными. сегодня в приюте негласная ночь признаний — все знают, что разойдутся через пару дней и останутся в памяти друг друга сначала яркой, но с годами тускнеющей, картинкой, а потому не боятся признаться. не боятся осуждения, не боятся отказа, не боятся высказаться, а сережа боится.       они с олегом одну жизнь на двоих делят, у них, как в советском союзе — всё общее. проблемы общие, радости общие, друзья и вещи — всё. и не видит никто в приюте сережи без олега, а олега без сережи. даже когда далеко друг от друга всё равно вместе — в единых жестах, в том, как кривятся, увидев какую-то мерзость, как смеются над хорошей шуткой, как спят в одинаковых позах и двигаются почти синхронно. да и сами они, по правде говоря, иначе себя уже давно не видят, вот сережа и боится признаться.       странный трепет живёт в нем давно. уничтожает внутренности сошедшими с ума бабочками, подскакивает учащенным пульсом при случайном касании, приливает к лицу пунцовым смущением от вида подтянутого тела в душе. и ничего с этим не поделать.       сережа олега потерять не хочет. даже после приюта всем ясно — их пути не разойдутся, они всегда будут рядом друг с другом, потому что по отдельности уже не могут, уже не мыслят свое существование, а признание не только может, оно, скорее всего, всё и испортит.       сережа часто представляет это во всех красках. неуверенное жалкое признание, край футболки мнется в вспотевших от ужаса ладонях, отчаяние плещется в глазах, а олег, взглянув последний раз с отвращением, уходит подальше. и так мерзко становится на душе от одной только мысли потерять, что сережа и думать боится про это самое признание. беспокоится, что олег мысли прочитает, увидит картинку в глазах и отвернется, ничего не сказав на прощание.       у сережи голова кружится. не столько от жуткой бурды в уже полупустой коробке, сколько от олега, постелившего на траву свой пиджак уже по привычке — знает, что сережа брезгливый до ужаса, а потому без сомнений, на автомате, жертвует единственной приличной вещью в своём незамысловатом гардеробе. он рукава белой рубашки закатывает и ворот чуть растегивает — душно. сереже тоже душно, он галстук ослабляет, чтобы дышать легче было.       земля манит привалиться, сидеть ведь уже совершенно невмочь. сережа опускается назад под внимательным взглядом олега и, так и не коснувшись травы, чувствует в своих донельзя кудрявых волосах руку чужую. а волосы ему ещё вчера девчонки в косички заплели. распустив с утра свою «рэперскую» прическу, серега обнаружил на голове повышенную мохнатость, хотел голову помыть, да вот только в числе многих олег сказал, что так выглядит интереснее. необычно. сережа смирился, так и проходил весь выпускной, таким и остался в памяти одноклассников.       — грязно же. — олег прерывает молчание, продолжая удерживать на весу голову серого.       — и что? — слова звучат как-то хрипло от волнения, но олег воспринимает это по-своему.       — и холодно. и так из-за экзаменов этих болезненный. — и уже через пару секунд голова сережи невообразимым образом оказывается у олега на коленях.       сережа краснеет. олег опять думает не о том и прикладывает ладонь ко лбу сережи. удостоверившись, что жа́ра нет успокаивается и перемещает руку со лба на волосы, а сережа дышать боится, чтобы не спугнуть.       тишина вновь заполняет собой всё пространство, оставляя место для глубоких раздумий. сережа чувствует в своих волосах руку олега. он нежно массирует кожу, запутывая пальцы в кудрявых огненных волосах. сережа млеет и вопреки всему расслабляется, наконец открывая глаза. на небе рассыпаются яркими огоньками звёздочки. редко такое увидишь в городе, а особенно в питере. обычно всё в тучах, если не природных, то дымных, которые создают многочисленные заводы, а сегодня не так. всё чисто настолько, что небо кажется не черным, а действительно синим-синим, темным, глубоким.       — послушай, ведь если звёзды зажигают, значит это кому-нибудь нужно? — поинтересовался сережа, удобнее устраиваясь на чужих ногах.       с поэзией он был на "вы", куда ближе были картины, но и они зачастую не имели никакого сакрального для сережи смысла, однако это стихотворение маяковского, который был так же далек от привычного выражения мысли в рифмованных строках, как сам сережа от гуманитарных наук, внезапно запало в душу. оно было таким странным и необъяснимо притягательным, что сережа выучил среди всех предложенных в программе одиннадцатого класса именно его.       — сейчас это нужно нам, и зажигаются они только для нас.       — слишком самовлюблённо, не думаешь? — интересуется сережа, переводя взгляд на олега. оказывается, все это время он смотрел не прямо, не вверх, а на самого сережу. внимательно и пронзительно, в душу, так, как мог только он.       — нет. — отвечает олег, глядя точно в глаза сережи. это не позволяло отвернуться. на периферии зрения его силуэт, тускло освещаемый звёздами, казался чем-то волшебным. — представь, как много людей сейчас так же лежат где-то смотрят в небо и думают о предназначении звёзд? единицы. и мы одни из них. значит, и зажигаются они сейчас только для нас. — олег в своих словах так уверен, что подвергнуть их сомнению кажется кощунством, а сережа и не хочет. пусть и правда будет только для них. слишком сказочно всё вокруг, слишком красив сейчас волков, чтобы спорить с ним. — и они будут гореть для тебя каждый день.       — завтра облачно.       — а я сделаю, что угодно, чтобы ты видел эти звёзды всегда, если, конечно, захочешь.       глаза сережи увеличиваются настолько, насколько это было вообще возможно, а лицо олега как-то подозрительно приближается. не похоже на зрительные галлюцинации, но слишком прекрасно, чтобы быть реальностью.       волков замирает на несколько секунд, позволяя сереже отстраниться, убежать, оттолкнуть, но он, затаив дыхание, лежит и не шевелится, боясь нарушить то, о чем даже мечтать не мог.       поцелуй несмелый, неуверенный, робкий. для обоих не первый, но от того, насколько желанный и непостижимый, кажется, будто не было этих споров, кто быстрее поцелуется за школьным двором. сережа дрожит, но руками опутывает шею олега, забирается пальцами в черные волосы, ощущая их мягкость. и как это ему удается в условиях приюта следить за такой мелочью, как волосы? сережа вот с экзаменами вообще стал похож на вурдалака, и внешний вид его особо не беспокоит.       — неудобно. — шепчет олег, нарушая тишину.       — чего? — сережа удивленно моргает, словно только проснулся. не верит, что такое правда может быть.       — неудобно, говорю. — всё так же шепотом говорит олег и, тихо посмеиваясь, выпрямляется, глядя ровно в испуганные глаза сережи. — я растяжкой не занимался.       — ты шутишь?       — надо же тебя как-то успокоить, а то мне начинает казаться, что ты не ушел только по тому, что испугался.       — нет…       — что-то ты сегодня тупишь. — усмехается олег, скрывая за этим свои собственные переживания, так похожие на сережины. в конце концов, всё у них общее и страхи одни на двоих. — я тебе только что признался.       — чего?       — в любви тебе признался, серый. — изо рта вырывается истерический смешок. — и обычно полагается хоть что-то в ответ сказать.       сережа молчит, продолжает смотреть удивленно, словно зверь загнанный, а олег пугается ещё сильнее. на этом и закончится дружба неразлучников.       — да… в смысле, я тебя тоже. люблю. — последнее слово звучит еле слышно, на грани абсолютно тишины, но у олега слух хороший. он уцепляется за это слово, как за последнее печенье с шоколадной крошкой, которое так редко давали детдомовцам, вздыхает облегченно и вдруг смеётся. — ты чего?       — ты меня до инфаркта чуть не довел. я уж думал, что это всё… — говорить нормально не получается, смех пробирает до костей, алкогольное месиво, взятое для храбрости, наконец отдает в мозг, удваивает эмоции, становится ещё смешнее. олег заваливается назад, продолжает хохотать и сережа не выдерживает, подхватывает и тоже смеётся. и так хорошо от этого смеха, так легко и свободно, что в затуманенный мозг прокрадывается ненадолго одинокая мысль: а надо ли было так тянуть?

***

      пару месяцев спустя, обживаясь в щедро выделенной приютом двушке (на самом деле щедрость носила имя олега, обладающего даром убеждения, благодаря которому руководство уверилось в том, что он в своей квартире жить не собирается и всё равно всё время будет проводить у сережи. в правдивости этих слов никто не сомневался — после выпускного они почему-то стали ещё более одинаковыми), волков заявляется домой с коробкой из ближайшего магазина светильников.       он проходит в спальню, сереже покупку не показывает и вообще запрещает входить в комнату, а через полчаса тихих матов открывает двери, предварительно закрыв шторы. в искусственной темноте особенно ярко видны маленькие звёздочки-светильники, прикрепленных к потолку.       эти звёзды и правда горели только для них.