Крыльями

Когда тень одиночества горько ноет внутри меня,

Возьми меня за руку, укрой меня крыльями.

Жан всегда был один. Постоянно. Он никогда не имел даже простой возможности найти человека, который был бы готов остаться с ним. Люди, что должны были оставаться рядом, — хотя бы просто по человеческой логике морали, — уходили. Даже его собственные родители, даже насильно приставленные напарники. Водоворот людей возле Жана был непостоянен настолько, насколько только мог физически быть в его совершенно однообразной и постоянной жизни. Жан никогда не имел места, куда мог бы вернуться. Единственное, что ему предоставили — место, куда он обязан был вернуться. И, самое главное, дома, во всех его возможных понятиях, у Жана тоже не было. Всё, чего он был достоен в этой жизни — просто жить. Дышать. Иногда это причиняло боль, но он дышал. Люди вокруг, в которых он до сих пор старался разглядеть хотя бы маленький шанс на спасение, убивали его день за днём. Но он всё равно, блять, дышал. Иногда Жан не видел в этом смысла. Тогда он задерживал дыхание до тех пор, пока в глазах не начинало темнеть, в конечностях слегка онемевать, а в голове напряжённо гудеть. А после вставал и шёл в самый дальний угол гнезда — к небольшому возвышению, где находилось постоянно чуть приоткрытое окно. Жан не видел смысла в курении, да и возможности попробовать у него никогда не было, но в такие моменты он, возможно, понимал суть сигарет. Если те ощущались так же, как второе дыхание у этого окна, он понимал. В окне было хорошо всё. Другой воздух, лунный свет, проникающий сквозь него (хотя скорее всего это был простой фонарный столб рядом с ним). Окно помогало обрести новую тягу к жизни. Единственное, чего окно не могло сделать — избавить Жана от разъедающего одиночества. По крайней мере до тех пор, пока в небольшую щель не влетела птица. Слишком большая, чтобы быть простой глупышкой, влетевшей не в ту дырку. Жан тогда сильно вздрогнул и чуть ли не упал назад от боли в рёбрах, а птица, словно изучая его, склонила голову набок. С тех пор всё и изменилось. Если их первую, слишком странную и неожиданную встречу можно было списать на случайность, то вторую — только если на закономерность. Ворон, хоть и слишком большой для своего вида — хотя судить тут уж точно не Жану, — вновь сел на раму и устремил свои заинтересованные глаза на Моро. — Что тебе надо? — грубо спросил Жан, когда птица продолжала пристально смотреть даже спустя пять минут. Под её взглядом хотелось съёжиться и просто уйти, но если Жан мог отстоять последнее, что хоть в какой-то мере пренадлежало ему, то он уж точно не отдаст своё место так просто — тем более какому-то глупому ворону, который даже понятия собственности-то не осознаёт. На удивление, птица поняла намёк его хмурых бровей и отвернулась, никуда не улетая. Её молчаливое присутствие было лучше подозрительных разглядываний, хоть и не изменяло факта вторжения. Осторожно и тихо Жан подошёл ближе — туда, куда дотягивался лёгкий ветерок из открытого окна. Ворон продолжал сидеть на раме и смотреть куда-то в небо. Моро принял его компанию, как небольшое неудобство, и просто прислонился к стене, прикрывая глаза.

* * *

Их встречи — случайные или закономерные, не суть важна, — стали переодическими. Почти каждую ночь ворон прилетал и садился на раму, молчаливой тенью выступая в качестве кого-то, кто хотя бы как-то заполнял огромную зияющую дыру одиночества. Он не мог считаться Жану другом, да даже странным постоянно уходящим домашним животным навряд ли. Но тем не менее его присутствие стало ощущаться чем-то вроде обычая. Возможно, в какой-то степени рутиной. Привычкой. Постоянством. Не было конкретного слова для названия этого, но вот чувство правильности — оно стало спутником их встреч. Иногда, когда Жану было особенно плохо, он начинал говорить. Говорить, говорить и говорить. Он никогда не делал так раньше — не выговаривался, лишь бы заглушить боль. Но этот способ оказался вполне себе достойным. Странное давящее чувство в груди в такие моменты чудом проходило, оставляя после себя лишь приятную пустоту, а дымка душевной боли развеивалась. Язык не поворачивался сказать это вслух, но Жан прекрасно понимал, что ворон подарил ему новую частичку жизни. Надежда — совершенно непривычная, новая и чуждая, странным образом поселилась в нём. Вера во что-то большее. Облегчение, возможно. Обычное животное, ставшее заменой жестоким людям, разбивающим мечты, стало неотъемлемой частью его существования. В один подобный раз, когда Жан был разбит до такой степени, что упал на пол сразу же, как только дошёл до окна, он не выдержал. Губы зашептали что-то странное, а слёзы безысходности потекли по его щекам, сотрясая тело в молчаливых всхлипах. Ворон, спокойно сидевший на раме, заволновался. Моро слышал, как птица слетела вниз и села рядом, но не мог поднять свою голову с колен, чтобы убедиться в этом. Ожидать поддержки от животного — последнее, до чего мог опуститься Жан, потому что сейчас, сидя на бетонном полу, он не должен был в этом нуждаться. Это была его жизнь, его учесть, которую он обязан был выдержать. Прибегать к другим, даже если это неразумное существо, было слишком. Когда лёгкие начали по-странному гореть, Жан понял, что не дышит. Что его грудь сковало что-то, через что он не мог просто так переступить, и что сделать вдох прямо сейчас — самое сложное в мире испытание. Вместо каких-то жалких попыток вдохнуть он начал смеяться. Последний воздух вышел вместе с истеричным смехом, а перед глазами заплясали белые точки, не предвещающие ничего хорошего. Ушибленный позвоночник едва болел на фоне нехватки воздуха, и Жан чувствовал, что вот-вот провалится в обморок. Только тогда он ощутил, как кто-то схватил его под руки и просто уткнулся в плечо. Было это удивлением или, может, каким-то другим чувством, но в мгновение ока он замер. Первый вдох после нелепой истерики заставил Жана закашляться, но, отвлечённый от своих мыслей, теперь он смотрел только на светлые волосы перед собой. Как только Моро вновь смог нормально дышать, он отодвинулся ближе к стене и выразительно посмотрел на незнакомца, чьё лицо было плохо видно в тусклом свете фонаря (или всё-таки Луны). Ни тот, ни другой ничего не сказали. Жан не мог связать вопроса, а незнакомец смотрел куда угодно, но только не на него. С каким-то странным вздохом парень резко встал, удивив этим Жана, и медленно попятился к окну. Он обернулся, зажмурился и внезапно исчез, оставив после себя лишь быстрый взмах тёмных крыльев.

* * *

То, что странный светловолосый юноша — оборотень, стало ясно в их следующую встречу. До этого Жан думал, что его больная фантазия в ту ночь разыгралась настолько сильно, что создала себе человека. Когда этот самый человек появился с виноватым видом и молча встал рядом с Жаном под окном — сомнения растворились. — Как ты тут оказался? — сухо спросил Жан, как только стало понятно, что самостоятельно парень не заговорит. — Я... — он тяжело сглотнул и глубоко вздохнул, прежде чем продолжить: — Я не хотел помешать тебе. Просто передохнуть там, где тепло. Но потом увидел тебя, и ты... показался мне интересным. — Так что ты решил вернуться и слушать мои плаксивые истории? — выгнул бровь Жан. — Так что я решил вернуться и проверить, не ошибся ли тогда в том, что у тебя травма. А потом... Ты начал выглядеть спокойнее? — И что с этого тебе? Парень пожал плечами. — Факт того, что я кому-то помог? Жан насмешливо фыркнул. Конечно, плюсик в карму нужен каждому глупому человеку в этом мире. — Если хочешь, я могу уйти. Я и так слишком... — Ты и так слишком, — подтвердил Жан. Игнорируя первую часть, он спросил: — Как тебя зовут? То, что ворон — Джереми — оказался не совсем животным, одновременно всё усложнило и объяснило. Чувство того, что реальный живой человек всё это время выслушивал всё, что выливалось из Жана, заставляло что-то сжиматься внутри от страха и стыда. Параллельно с этим облегчение от того, что теперь у Жана был кто-то, кто действительно мог ответить, разливалось где-то рядом и успокаивало тупую боль. Хоть этот кто-то и не был гарантом постоянства, его существования было вполне достаточно, чтобы разжечь тусклый огонёк надежды. Более того, странные разглядывания, присущие ворону, переселились и в образ человеческого Джереми. Жан постоянно ловил его заинтересованные взгляды, перелеплетаясь с ними своими ответными гляделками. Из-за этого Моро знал каждую крапинку в светлых глазах Джереми и, возможно, не отрицал, что ему самому нравится разглядывать его. Он не знал, во что этот странный узел в животе сможет превратиться в будущем. Не то чтобы у него было много шансов на что бы там ни было. Но пока никто не замечал пропажи Жана и он мог проводить ночи за тихими разговорами с Джереми, этого было достаточно.

Эта боль не закончится, но я знаю: ты сильный.

Держи меня за руку, обнимай меня крыльями (и люби)