Ты что, всю ночь тут просидел?

Скорая. Полковник бежит рядом с койкой, которую врачи катят в операционную. Он периодически проверяет пульс, а потом вновь кладет руку ему на грудь, зная, что бесполезно, но пытаясь препятствовать кровопотере. Дальше его не пускают. Только сейчас Виктор смотрит на свои руки — они все в крови, а по полу тянется темно-красная дорожка, по которой можно проследить их путь. Он сидит на лавочке, уперевшись лбом в раскрытые ладони. Никогда ещё его не трясло от страха за чью-то жизнь. Звучит пафосно, в стиле плаксивых, не дотянувших до сентиментализма романов, но Лебедев ничего не может с этим поделать. Полковник не просит ничего, только чтоб он был жив. Он не простит себе его смерть. Чью угодно, но не его. Сейчас, когда друг балансирует на грани жизни и смерти, словно акробат на канате, сам Виктор Лебедев находится там же. Он проводит 4 часа в ожидании, сверля взглядом стену напротив, хмурится, временами сжимая челюсти, а иногда молча кричит, обхватывая голову руками. Когда выходит врач, то вместо полковника СБР Виктора Лебедева, которого он оставил в этом коридоре в 11 часов вечера, видит Витю с усталыми почти черными глазами, хмурыми морщинами на лбу, осунувшимся лицом. Он словно постарел на десяток лет за эти несколько часов. Мужчина в белом халате говорит, что операция прошла успешно, но пациенту всё ещё нужен покой. Молчит, когда видит, как Виктор кивает на его слова и вновь усаживается на лавочку. Оба знают, что до разрешения войти в палату должно пройти ещё несколько часов. И Лебедев знает, что не сможет уехать, пока сам не убедится, что всё в порядке. Поэтому вновь садится, стараясь унять дрожь во всём теле. В 11 утра всё тот же мужчина всё в том же халате несильно тормошит полковника за плечо, пока тот не откроет глаза. Говорит, что Лебедеву можно войти, и Виктор спросонья кивает, нервно вскакивая на ноги. Всё тело ломит, мешки под глазами чуть ли не физически ощущаются тяжестью, а сами глаза щиплет, будто в них песка насыпали. И врач тоже замечает, как полковник покачивается с каждым шагом, спрашивает, всё ли в порядке, и, получив только резкий кивок, понимает, что лучше того не трогать. Виктор, наконец, заходит в палату, где лежит его друг. Лучший. Возможно, даже единственный. Он вспоминает, как того везли в операционную — глаза закрыты, вся грудь, шея, пол-лица в крови, пульс едва прощупывался, дыхание слабое. Сейчас эксперт лежит в чистом белом халате, смотрит на полковника ясным светлым взглядом, прибор пикает в такт ровному сердцебиению, а грудная клетка спокойно вздымается. Он будет в порядке. Врач исчезает незаметно, а Лебедев лишь делает шаг навстречу и чуть не падает. Только сейчас, когда тревожность потихоньку уходит, а адреналин растворяется, уступая место усталости, он чувствует внутреннюю опустошенность. — Ты как? — Хрипит полковник, хватается за поручень койки, чтоб устоять. — Да уж явно получше тебя, — бубнит эксперт, окидывает его будто бы даже обеспокоенным взглядом, хмурится. — Ты что, всю ночь тут сидел? Лебедев только кивает в ответ. Его тошнит, голова кружится, а перед глазами то и дело появляются темные пятна, но он стоит, оглядывая друга вновь и вновь. — Дурак, — бурчит тот, кивает на стул рядом. — Сядь хоть, а то свалишься скоро. Полковник послушно садится, оказывается совсем рядом, плохо соображая, протягивает руку, пробираясь под ладонь эксперта, игнорируя трубки капельницы. Едва сжимает бледные длинные пальцы, накрывает их второй рукой и только тогда выдыхает. — Прости меня. Хриплые слова не получаются громкими, напротив — Виктор словно шепчет, но эксперту всё слышно. — Ты же знаешь, что не виноват, — он действительно верит в то, что говорит, видит, как Лебедев сжимается, на глазах становится меньше и старше своих лет. Он кладет свободную ладонь поверх чужой широкой, искренне желая доказать этим несмелым и слабым жестом свои слова. Он не винит его и никогда бы не винил, знает точно, хоть и не может сказать, почему. Виктор молча кивает, закрывая глаза, медленно опускается лбом на их переплетенные ладони, а эксперт замечает, как полковника трясет. Ему тяжело видеть друга в таком состоянии — словно беспомощным, отчаявшимся, беззащитным и совсем уставшим — поэтому он почти умоляюще шепчет: — Вить, ну чего ты, Вить. Лебедев поднимается, смотрит на него расфокусированным взглядом, снова сжимает его руку, но все ещё так же осторожно, рвано вздыхает. Эксперт старается выдавить из себя улыбку или хоть что-то похожее и сам тянется освободившейся ладонью к плечу, укрытому черной курткой. — Всё хорошо. Это всегда говорил Лебедев, стараясь поддержать его в особо трудные моменты. А теперь это говорит он, стараясь поддержать Лебедева. Виктор снова едва кивает, зажмурившись, склоняет голову к собственному плечу, несильно трется о чужую ладонь, а потом резко открывает глаза, смотрит на эксперта в ожидании презрения или брезгливости, но тот только наклоняет голову в бок, отвечает полковнику почти виноватым взглядом. Поднимает ладонь, дотягиваясь большим пальцем до нижней челюсти, аккуратными движениями поглаживает. И, наконец, Виктор улыбается. Несмело, устало, но улыбается. — Вить, мне спокойно с тобой. — Я и не собираюсь уходить. Лебедев готов сидеть тут сутки напролет даже в тишине, даже когда друг уснет, даже когда у самого глаза начнут слипаться. Но эксперт машет головой, улыбается: — Нет, сейчас ты поедешь домой, выспишься и поешь нормально, а завтра приедешь снова. Полковник протестующе мычит, но сам понимает — естественные потребности в виде сна, еды и воды никто не отменял. Поворачивает голову и осторожно касается губами шершавой подушечки пальца и, всё ещё ожидая резкой смены настроения, поднимает глаза на друга, видит, что таковой не последует, выдыхает, прикрывая веки. Внештатный эксперт не удивляется. Дофамин. Он всегда чувствовался за километр от Лебедева, когда тот взаимодействовал с экспертом. Не удивляется, только смотрит на полковника с сожалением и грустной улыбкой — как его угораздило? Из всех своих самых обаятельных Светочек и Ирочек он выбрал самого проблемного его. Так они и сидят несколько секунд, пока он не решается легко, почти невесомо провести пальцем по теплым сухим губам. Виктор едва дергается в ответ на незамысловатую ласку, глаз не открывает, но призрачная, полупрозрачная улыбка появляется на его лице. В палату стучится врач, и эксперт одергивает руку, словно обжегшись, а полковник поднимается со стула, не отпускает бледную ладонь, которая лежит на простыне, слегка сжимает, улыбаясь уголками рта, почти сквозь зубы тихо говорит: — До завтра. Он улыбается в ответ, кивает. Врач выпроваживает Виктора, закрывает дверь, и он остаётся один в странной и теперь уже непривычной пустоте белой палаты. Осознает, что давно знал, как полковник дорожит их дружбой, но старался об этом не задумываться. Однако понимает, что сейчас игнорировать состояние Лебедева было невозможно, да и внутри что-то до боли приятное сжималось от осознания такого неравнодушия. Он бессознательно подносит ладонь к лицу, вдыхая, снова рисуя полковника перед собой, закрыв глаза. У того особенный запах. Приятный, успокаивающий, словно говорящий о готовности защитить, родной. И от этого он вновь улыбается.