Та4то

— Ты замёрзнешь. Он появился за спиной, покачнулся от ветра, скрипнул гниющими досками маленькой неуютной палубы, поежился от бегущего вдоль позвоночника мурашками холода. Сверкнул огнем керосиновой лампы в толстых стеклах очков, мягко растянул бледнеющие от холода губы в улыбке и сделал шаг навстречу. Расправил в руках одну из своих курток, прижался телом к чужой спине, на секунду задержался в этом мгновении и наконец опустил тяжёлую ткань на чужие плечи. — Да ты романтик. Джеффри наморщил нос, попытался нацепить на себя извечную маску холодного принца, поднял глаза к небу. Там на угольно черном полотне светились яркими пятнами звёзды, обособленно и печально висела над головой луна, по воде струился молочного цвета свет, в лицо дул прохладный поток, в ушах плескалась вода, вихрилась на волнах пена. Джеффри обнял себя за плечи, ухватился замёрзшими побелевшими пальцами за края ткани и выдохнул в темноту июньской ночи маленькое облачко пара, как напоминание о том, что это был не сон. Всё было настоящим. И звёзды, и луна, и ночь, и море. И они. — Боже, нет, просто не хочу, чтобы ты сдох посреди моря от воспаления лёгких. Лассен шагнул ближе, упёрся широкой размеренно вздымающейся грудью в чужую крепкую спину, поднял взгляд вслед за чужим. Небо горело. Горело, как глаза Лассена при каждом взгляде на Джеффри. Горело, как разрастающееся чувство нежности где-то внутри, от которого можно было задохнуться. Пена вихрилась его кудрями, спадающими на глаза. Море шептало его голосом на ухо, убаюкивал на своих волнах. Луна печально смотрела на него сквозь темную глубину. Она звала. Она умоляла. Она не обещала любви. Она обещала обмана. Она пела. Ветром в ушах. Она ослепляла. Она была сиреной. Он был ей. Он собирался убить. Он обещал. И сожалел об этом только если самую малость. Но Лассен снова вёлся. Корабль бился о скалы, он снова тонул за напряженной линией чужих плеч, пропадал, как за горизонтом, и покорно спускался на дно в знак искупления чужих грехов. Грехов, которые принимал как свои, вымаливая прощения у морской глубины. — Ты просто никогда не признаешься, что тебе хочется заботиться обо мне. Джеффри запрокинул голову, упёрся затылком в тугие крупные мускулы и улыбнулся. Снова так обезоруживающе нежно, что сердце сжалось внутри и рухнуло в пятки. Лассен накрыл чужие ладони своими, пальцы переплелись между собой в причудливом узоре, навис сверху, обнял, скользнув руками вниз по плечам. Воздух кончился. Кончилось время. Кончились сомнения, спрятанные где-то глубоко внутри. Кончился мир. Кончилась жизнь. А мгновение застыло. Осело на кончиках пальцев, отпечаталось на сетчатке, запечаталось новой нейронной связью в коре, отдалось солёным вкусом на кончике языка. Мгновение осталось невесомым поцелуем на костяшках, на кончиках чужих пальцев, теплом губ на грубой коже. Мгновение застыло синевой в чужих глазах. — Ты просто никогда не позволишь этого делать. Лассен прижался губами к переплетенным пальцам, к ямочке на чужой щеке, к морщинам на лбу от постоянного самоанализа и самоистязания, к лучикам мелких вен под глазами, к тонкой коже на шее, к ямочке между ключиц, к ушной раковине. Губы целовали чужие щеки, нос, лоб и золотистые волосы. Губы исследовали каждый сантиметр кожи. Они не искали. Они доказывали. Они уверяли. Они любили. Они так искренне любили каждый сантиметр его тела. Они так отчаянно пытались рассказать, что душа его тоже любит. Они согревали, оставляя влажные поцелуи блестеть в лунном свете. Они говорили. Они обещали. Обещали, что это теперь навсегда. — Потому что ты дурак. Джеффри обхватил ладонями чужое лицо, они легли по чужим щекам, будто так всегда было нужно. Будто природа вылепила их друг под друга. Сделала друг для друга, и никак по-другому. Стянул с переносицы очки, заботливо спрятав во внешний карман чужой куртки, прижался лбом к чужому подбородку и прикрыл глаза. Ему не нужно было с ним разговаривать. Не нужно было спрашивать. Он знал. Как какая-то сверхъестественная связь. Всё вокруг искрилось, наполняя воздух чувством, о котором он никогда не говорил, потому что его понимали без слов. Потому что на том конце провода всё знали. Соленые слезы соскользнули с обрыва нижней челюсти, Джеффри собрал их языком, стёр подушечками пальцев, сцеловал губами. Они застыли на ресницах, скопились в уголках голубых глаз. Они рассказали о том, о чем Лассен бы никогда не сказал сам. Они любили его. Они любили его вместе с ним, вопреки всему. Любили ни за что, а просто так. Губы коснулись губ, пальцы забрались под грубую ткань теплого свитера, тело вжалось в тело, кожа прижалась коже. Жизнь перемешалась с жизнью . Судьба с судьбой. Ночь унесла с собой тайну. Ночь победила любовь. Всё победила любовь.