...из машины

— Уже проснулся? Как самочувствие? Аромат дорогого одеколона и январской свежести. Он не скромно таскает на плечах целый мир, пока земля отвратительно круглая и плоская, местами, носит его. Гето проглатывает вязкую слюну и поднимает расфокусированный взгляд на человека напротив, что с легкостью, играючи, уже тянет пальцы к его волосам. /почему ты приходишь, как нанятой? / /кто я тебе? / — Как будто оторвали часть меня, — дрожащая улыбка на губах и слабость в конечностях. Сугуру склоняет голову на бок и наблюдает за тем, как бледные, длинные пальцы знакомого незнакомца накручивают длинную прядь его волос на выпирающую костяшку. — Если шутишь, то все не так плохо, — постель проседает под натиском безграничной харизмы и маниакальными безумием белого бога из машины. У Сугуру оторвана рука, он на вечных обезболивающих, Сугуру не помнит приблизительно ничего. Ничего кроме голода. Сосущее отвратительное чувство в районе желудка и привкус половой тряпки на языке, желчь рвоты и ком грязи по трахее. Его тело чего-то требует, а он хоть убей не помнит чего. /и почему это так мерзко? / Сатору навещает его каждый день. Он первый, кого видит Гето помимо врачей и унылой больничной палаты. /врачи, люди в масках, полынь сожалений и моющее средство, что разъедает ноздри/ — Сугуру, — собственное имя, ощущение ромашкового чая, теплая кружка в ладонях, сладость колы на губах. Колу он не признает, только Швепс, отвратительно кислый, чтоб скулы сводило. Сатору. Он представляется именно так, он разминает кожу рядом с культей, приносит какие-то таблетки, спрашивает про самочувствие и много болтает. Болтает, болтает, болтает… все дальше уводя от истины. От мыслей о том, почему из больницы не выпускают. От мыслей о том, что остается за ширмой вселенского веселья человека праздника. — Я спас тебя, — от таблеток вечная слабость и глаза слипаются, Годжо прижимается щекой к болезненной впалой груди, разрывая больничную робу. Ткань трещит, на манер мороза в январе. /А точно ли сейчас январь? /- Сказал им, что ты умер. — Умер? — эхо собственного голоса тонет в чужом смехе. Ласка, мед, молодое гранатовое вино на языке. Когда-то он такое обожал. — Сугуру, любовь моя, — звучит почти безумно. — Сугуру. Тебе нельзя быть живым. И лучше ничерта не вспоминать. Целомудренный поцелуй в лоб, горячая тяжесть тела, что наваливается сверху. Паучьи прохладные пальцы гладят кости ребер. Пересчитывают, сокрушаются о слабости, бледности и несовершенстве. За окном — холодная дикая зима, стучит форточка, а злой ветер воет где-то за стенами стерильного белого и вечного, как кажется Гето. Руки касаются тех мест от которых Сугуру вспыхивает и неловко, слабо пытается уйти от прикосновения, сведя все в шутку. — Думаю, для первого свидания сойдет и кофе, — неоновая бесконечность игриво глядит сквозь прорехи упругой повязки на чужих глазах. — Я не… — Я сделаю все сам, — синее вечное, морем душит, заполняет собой легкие. Годжо снимает повязку и садится сверху. — Тебе понравится. Тебе всегда со мной нравится. Разве… ты не помнишь? Тошнота подступает к горлу. Голод, сосущее чувство внутри… что-то неприятно скребет глотку, иллюзорными щупальцами. Сатору не обманывает в одном… Тело его помнит, откликается на каждое поглаживание, на каждый дразнящий поцелуй, на несмелую ласку у самых бедер, будто перейти грань сейчас кощунство, но в Сатору ничего святого и не было. Люцифер был когда-то ангелом. Сатору Годжо, возможно, тоже. Космос на дне чашки с кофе, пальцы путаются в волосах, на губах привкус колы. Сугуру никогда не любил ее, но когда-то обожал Годжо. Он обхватывает его за талию здоровой рукой, он закрывает глаза, голова идет кругом. Он… толкает себя в бездну и падает. Все просто. Безумец, бог из машины, мужчина, в чьих венах течет чистая сила, его отвратительный бывший. У его поцелуев привкус хорошего прошлого и горького расставания. Разочарование, ненависть, боль и одержимость. Проклятая энергия бугрится под кожей, в тщедушной груди взрывается сверхновая, когда воспоминания накрывают с головой. Пестрая лента соцсети, счастливые фото вместе. Запах KFС и боль в затылке, руки по локоть в крови. Сугуру помнит, а лучше бы нет. Сугуру растекается по простыням, откидываясь затылком на белое полотно подушек, пока чужие руки нагло обхватывают его член во всю длину и неспешно дрочат. На сухую, болезненно, но… знакомо. Сатору, потирается выпуклостью в районе паха о голое бедро Гето в такт движения руки. /такой жадный/ /такой больной/ Привкус проклятья растворяется на корне языка вместе с первым оргазмом. Форточка в больничной палате с шумом закрывается, отрывая небольшую белую комнату от внешнего мира, еще на какое-то жалкие жадные секунды.