Свобода

       Когда он обретает свободу, Люцифер не думает ни об обезьянах, ни о битве, ни о сосуде. Ладно, может, о последнем чуть-чуть думает. Но в центре внимания только одно. Полет. Самым болезненно-невыносимым за проведенную вечность в Клетке была невозможность распахнуть крылья во всю ширь и устремиться в пьянящий полет, разрезая пространство широкими махами. Люцифер летит, не думая, куда. Он должен найти хотя бы временный сосуд, очень скоро нахождение на Земле без оного начнет давить, но это совсем безразлично. Важна только забытая возможность летать. Мелькают где-то далеко внизу города, которые возвели отвратительные обезьяны, и редкие уголки меньше тронутой прекрасной природы. Люцифер мчится дальше и дальше. Сейчас есть только один страх — не успеть. Не насладиться достаточно ощущением свободы и могущества, не поймать порыв ветра, не взмахнуть еще хотя бы раз расправленными крыльями без помех. Эмоции немного успокаиваются, когда внизу мелькает океан. Он прекрасен, как и когда-то, хотя с первозданным океаном и не сравнится. Люцифер замедляет полет. Сосуд нужен. Он чувствует, как все сложнее находиться в измерении. Папуля расстарался с унизительными правилами на совесть. Люцифер излучает недовольство, но поделать ничего не может. Еще только несколько мгновений. Люцифер жадно цепляется за них и снова летит быстро, в полную силу над мелькающей под ним гладью воды. Вдруг вспоминается его самый первый полет с Михаилом. Это так больно. Помнить, как все было, знать, что он потерял, понимать, что ничего уже не вернуть, — это не менее больно, чем отсутствие возможности летать в Клетке. Воспоминание ранит, но дает промежуточную цель. Люцифер смотрит на солнце. Оно ярко сияет в небе, кажется, недостижимо высоко над головой. Но это только иллюзия. Долететь до него легко, они проверяли. И Люцифер летит, раскинув крылья. К солнцу, которое не видел так много веков.