Мания

      — Не повторяй мою ошибку. Не думай, что мы друзья.       — Ты сейчас как отец говоришь или бывший любовник? Мой.       Стеклова вкопало столбом. Он машинально сжал кулак, но повернулся с таким обычным лицом, что значило лишь одно — Андрей на пределе. Как пороховая бочка: сейчас ебанет. Затишье перед бурей и так далее. Одно неверное движение и… и Меглин улыбнулся. Растянул рот безобразным шрамом, и у глаз собрались морщинки. Он прокивался болванчиком, натягивая вверх рукава, и подошел чуть ближе. Тут ведь чья вина — насрано, главное, кто первый пропустит в табло, и, коли за метр несло от Андрея жаром — драки не избежать.       Нужно было скурить сигарету, все же.       Он замахнулся первый. Стеклов увел удар в сторону, разворачивая Родиона спиной. Тоже не первый год же знал. Ударяя носком по голени, поставил его на колени и впечатал ебалом в асфальт. Выдохнул. Вдох.       — Я, пожалуй, поеду.       Если вообще можно было назвать хуйню эту дракой, то Меглин въебал при любом раскладе — даже будь то игрой в поддавки. Он встал, не отряхиваясь, сплюнул прямо под ноги и высверлил дырку в чужом затылке прежде, чем крикнул с издевкой:       — И все?       хрен его знает, на что надеясь. Андрей думал, нахуй сюда приехал вообще? Нахуй дочке позволил идти в следаки? Чтобы что? Чтобы сейчас это полумертвое тело издевалось, припоминая былое? Былое, блять.       — У тебя смазка есть?       Меглин поморщил нос.       А потом рылся по ящикам дома так скоро, что самому с себя стало тошно. Как собака послушная, блять, шалава тупая. Андрей драл его в машине на заднем примерно так же — как шалаву, — руку заламывал. И Родион бился башкой о дверцу, шипел сквозь зубы стиснутые:       — Сильнее, сука, неженка ебаная,       затем издавая какой-то хриплый гортанный вой, словно давится легкими. «Я тя прошу, лишь молчи». Считанные секунды ведь оставались.       — Андрюш, руку.       Андрюш…       «Андрюш», БЛЯТЬ.       А все, переклинило. Меглин закашлялся смехом, мерзотно так, понимая прекрасно причину, по которой Стеклов застыл. Его ж каждое это «Андрюш» мазало. И лицо серое катилось яростью, что каждый-ебаный-раз видел лишь Родион, ибо смотрел глубоко в его яркие топленые глаза. Он когда слизывал с губ своих -юш, знал только то, что сейчас будет больно. А смеялся, поскольку животное в тачке (теперь) — не он.       Потому что Андрей двинулся. Потому что Андрей его вмазал с размаху носом в стекло. И тянул за волосы — нет, упоенно рвал, ибо те грязные и короткие на затылке выскальзывали сквозь пальцы, — и Меглин снова еблом налетал на обшивку, словно стараясь скрошить лицо свое в мясо. Может быть, так презрение с жалостью сменят Андреев гнев — тогда Родион перестанет себя хавать за все, что случилось. Перестанет видеть Олю перед собой, неприкрытую ненависть в каждом взгляде Стеклова. Может быть, он сегодня его простит, когда вдоволь отделает. А может быть, грохнет.       Если честно, то похуй уже. С этим надо было покончить лет десять назад — в тот раз, как Андрей его в ванной топил, пьяного и разбитого, понимая, что это вставляет похлеще секса. То есть, Меглина трахать было, конечно, тем еще удовольствием, но видеть, как он в дерьмину хапает жадно воздух, не в силах раскрыть залитые пойлом с холодной водой глаза, и, кажется, умоляет — было верхушкой, и у Стеклова почти отрубились моральные принципы, пока Родион не обмяк. Как свинота рылом в кормушке, только этот — уже не дышал. Андрея тогда выбесил только тот факт, что этот обмудок даже сдохнуть прилично не может — ведь получился какой-то тупейший минутный заплыв. Он даже если бы постарался — уже б и не кончил. Откачивал впопыхах мокрое тело и думал только о том, что и сам он давно уж больной…       Хриплый рев Меглина сбил с мыслей вместе с тем, как он первый закончил; и красная пелена пред глазами Андрея почти что потерлась. На место животной ярости подступила мертвая мерзкая жалость, вставшая в глотке комом. Он помнил, как Родион просил его ебнуть, когда отъедет совсем — так, дескать, правильно будет — от рук Стеклова. Андрей ведь прекрасно знал, что чувствовал Меглин и к нему, и к Оле — и два десятка лет назад, и сейчас. Знал, что Оля сама… и Меглин не виноват…       Аж ебал и плакал, блять.       Он кончил с таким облегчением, словно и правда простил. На сегодня уж точно. Труп снизу заерзал, стараясь перевернуться на спину, и вот уже Андрей нависал над ним, как в дешевой мелодраме со счастливым концом. Вот только в кино он бы не разглядывал кровавое месиво в половину лица, лишь сейчас осознав, что драить его изгаженный салон будет точно не Родион.       Твою мать.       — Вылезай нахуй.       Меглин соскреб свое тело вслед за Андреем, глотая прохладный уличный воздух, и зажевал сигарету. Андрей сразу уселся за руль.       — Че, целовать не будешь?       — С проститутками не целуюсь.       Родион сощурился гадко, шаря карманы в поисках зажигалки.       — И много у тебя их было, Андрюш? Проституток.       Стеклов поправил зеркало, зацепив глазами на заднем чужую «Зиппо», и, окинув оценивающим взглядом собеседника, в окошко устало кивнул:       — Одна.