переступая границы (чжаньчэн): одержимость контролем

      Летние вечера в Облачных Глубинах не имели ничего общего с вечерами в Пристани Лотоса. Если в Пристани Лотоса были ленивые и тёплые реки, то в Облачных Глубинах были холодные и впечатляющие источники и ручьи. Цзян Чэну потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к таким изменениям температуры, но теперь, когда он провёл там месяцы подряд со своим братом и друзьями во время их обучения, шок от холода, когда он погружался в источник для купания, уже не был таким пугающим, как раньше.       Цзян Чэн вздохнул, расслабившись в воде, откинулся спиной на камень и почувствовал, как его воспалённые мышцы наконец-то расслабились. Он запрокинул назад голову и закрыл глаза, позволив отпечатку солнца, едва выглянувшего из-за горизонта, поблекнуть и исчезнуть с обратной стороны его век.       В это время вокруг было мало младших заклинателей, так как большинство из них были заняты во время перерыва в обеденной или отсиживались в своих комнатах. Это позволяло Цзян Чэну обрести редкие мгновения тишины среди непрекращающихся проделок его брата и последующей брани Лань Цижэня.       Однако его уединение продлилось недолго, так как вскоре он почувствовал волнение в воде вокруг себя. Его глаза открылись, чтобы поймать ответный взгляд глаз цвета янтаря.       Цзян Чэн закатил глаза, в ответ на что янтарные глаза прищурились.       – Ты закончил пялиться как извращенец? – Цзян Чэн усмехнулся и, не дожидаясь ответа, осторожно отплыл в сторону, уверенный, что эти глаза продолжат следить за ним.       Лань Ванцзи не ответил, как и ожидал Цзян Чэн.       Он просто поплыл следом, расположившись на расстоянии вытянутой руки, когда Цзян Чэн выбрал другой камень, на который можно было бы опереться.       Между ними больше не было произнесено ни слова; выражение лица Лань Ванцзи оставалось бесстрастным, а взгляд блуждал, как будто Цзян Чэна не было рядом. Цзян Чэн относился к его присутствию примерно так же, перенаправив своё внимание обратно на укрепление своего ядра.       Так прошло примерно пятнадцать минут, и только когда Цзян Чэн смог полностью отключиться от окружающего мира, он почувствовал мягкое, едва ощутимое прикосновение к своей талии под водой.       Он раздражённо нахмурился, когда пальцы продолжили путешествие по его коже, коснувшись места соединения его бедра и задницы.       На этот раз глаза Цзян Чэна распахнулись, а лицо приняло раздражённое выражение, когда он пристально посмотрел на Лань Ванцзи. Но его старания пропали втуне: глаза альфы всё ещё были закрыты в притворной медитации.       Паршивец.       – Не здесь.       Лань Ванцзи не подал виду, что услышал упрёк Цзян Чэна; его глаза оставались закрытыми, но рука под водой всё глубже впивалась в его кожу.       Скулы Цзян Чэна пылали от румянца – смущения или возмущения, значения не имело. Он фыркнул, шлепком отогнав непослушную руку Лань Ванцзи.       – Ты готов к тому, чтобы снова быть избитым твоим дядей, если кто-нибудь поймает нас? Имей немного терпения, мы здесь не одни.       При этом глаза Лань Ванцзи, наконец, снова открылись; он смотрел на Цзян Чэна достаточно долго, чтобы выразить своё недовольство, а затем бегло оглядел источник и заметил пару товарищей-заклинателей, разговаривающих в отдалении.       – Никто не увидит, – последовал упрямый ответ Лань Ванцзи, и Цзян Чэну пришлось снова отмахнуться от его руки, с ворчанием направляясь прочь из воды. Он отплыл слишком далеко от того места, где оставил свою одежду, поэтому ему пришлось набраться самообладания, чтобы уйти от Лань Ванцзи и вернуться к своему ханьфу с максимальным достоинством. Однако это было не очень эффективно, поскольку он был уверен, что Лань Ванцзи наслаждался открывшимся ему видом больше всего на свете.       – Уважаемый Ханьгуан-цзюнь, как бы не так, – намеренно увеличив громкость своего голоса, он добавил: – Твоя репутация опережает тебя настолько, что я бы подумал, что это вообще полная выдумка.       Цзян Чэн не задержал свой взгляд достаточно надолго, чтобы уловить выражение лица Лань Ванцзи, но он услышал позади тихое фырканье, что-то похожее на смешок, если предположить, что Лань Ванцзи вообще умел смеяться.       Цзян Чэн снова покраснел, поспешно натянул одежду и вернулся в комнату, которую делил с Вэй Усянем.       Их обычное время встречи было во время ужина, так как тогда Лань Ванцзи возвращался в свои личные покои (которые он имел исключительно для себя, в отличие от тех, что Цзян Чэн делил с братом) для медитации, а Цзян Чэн сбегал к нему под предлогом самостоятельного обучения. Их свидания длились недолго; до сих пор это был максимум час, так как после еды Вэй Усянь был склонен искать своего брата, чтобы развлечься, и попасться было не вариант.       Всё это началось пару лет назад, когда Цзян Чэн и его брат приехали в Гусу на первый год обучения; они были встречены новостями о том, что Ханьгуан-цзюнь, который считался бетой, с опозданием представился как альфа. Открытие о том, что оба наследника ордена Гусу Лань были альфами, встретило такое одобрение, что слухи распространились в первые дни учебного семестра.       В то время Цзян Чэна это не волновало, так как Лань Ванцзи почти не общался с ним, за исключением высказывания своего недовольства Вэй Усянем, а Цзян Чэн просто считал этого человека слишком скучным, чтобы уделять ему какое-либо реальное внимание.       Конечно, он был красивым альфой, но палка, казалось, была погружена слишком далеко в его задницу, чтобы Цзян Чэн хотел лишний раз с ним взаимодействовать.       Всё изменилось на втором году обучения, когда у Цзян Чэна случилась первая течка во время одной из лекций Лань Цижэня. Он чувствовал себя плохо весь предыдущий вечер, но, несмотря на растущее беспокойство Вэй Ина по поводу рассеянности Цзян Чэна, он решительно отправился на занятия.       Он помнил, как Лань Ванцзи, сидевший через два ряда от него, внезапно повернул голову, раздувая ноздри. Альфа посмотрел прямо на Цзян Чэна, чьё тело опалило жаром от зрелища его расширившихся зрачков и тяжести его взгляда. Лань Ванцзи пошевелился, намереваясь встать, ни на секунду не отрывая глаз от Цзян Чэна. Это действие было настолько резким, что привлекло внимание Лань Цижэня, который, увидев ошеломлённое выражение лица Цзян Чэна и напряжённую позу Лань Ванцзи, понял, что происходит. Странный сладкий запах медленно начал наполнять комнату, и прежде, чем Цзян Чэн успел осознать, что произошло, его увели в одно из убежищ для течных омег, находившееся недалеко от леса.       Его другу Не Хуайсану было разрешено посещать и присматривать за ним в это время, вместе с другим учеником-омегой из Пристани Лотоса. Он слышал о том, что Вэй Ин хотел помочь и составить ему компанию, но позволение альфе войти в помещение к течному омеге было лёгким путём к катастрофе.       Следующая неделя была мучительной; жар охватил всё существо Цзян Чэна, делая невозможным какое-либо иное занятие, кроме попыток облегчить его.       Янтарные глаза преследовали его во сне – не безразличные, как раньше, а светящиеся интересом, голодом, желанием, которое заставляло Цзян Чэна испытывать оргазм просто при мысли об этом.       Цзян Чэн завершил первую течку, чувствуя себя совершенно разбитым от истощения, от потребности в чём-то, чему он не мог дать названия. Смотреть на Лань Ванцзи стало ещё труднее, особенно в те моменты, когда воспоминания о его снах наполняли Цзян Чэна смесью напряжения и желания.       Он начал чувствовать на себе взгляды альфы, которые, казалось, задерживались, а не скользили мимо него, как раньше. Это было тенью интереса, которую Цзян Чэн нетерпеливо ловил, но она была настолько тонкой, что он начал сомневаться в её реальности. В конце концов, это был Ханьгуан-цзюнь, который с начала семестра их второго совместного года обучения сказал Цзян Чэну едва ли десять слов и, естественно, больше интересовался его братом. Зачем ему смотреть на него?       Однако эти мысли, подпитываемые его неуверенностью в себе, подвергались испытанию снова и снова, когда внимание Лань Ванцзи к нему начало становиться всё более очевидным. Их встречи участились; Лань Ванцзи от случая к случаю становился инициатором их взаимодействия, невзирая на колючую манеру поведения Цзян Чэна; его прежде неразличимые эмоции стали более лёгкими для понимания, а вместе с ними появились первые едва заметные, непреднамеренные попытки пометить омегу своим запахом.       В то время Цзян Чэн, несмотря на свою настороженность, всё ещё считал Лань Ванцзи приличным и смиренным человеком высокой добродетельности, который с помощью сдержанности тренировал самодисциплину.       Сравнение первоначальной версии Лань Ванцзи с его нынешним поведением было смехотворным. Как же далеки оказались от истины его прошлые представления об этом человеке.       Цзян Чэн знал, что то, что он собирался сделать, вероятно, было неправильным с моральной точки зрения, но он был на грани, и к данному моменту его желание большего звучало в нём громче, чем его разум.       Согласно нынешнему положению вещей, отношения между ним и Лань Ванцзи были не более чем физическими, всё ещё скрытыми ото всех и служащими простому утолению их потребностей, к их взаимному удовольствию.       Несмотря на всё это, Цзян Чэн знал, что под раздражающим скучающе-стервозным выражением лица и бесстрастными словами Лань Ванцзи был невероятно собственническим человеком.       После их обычных встреч Цзян Чэн оставался полностью пропитан властными феромонами Лань Ванцзи – настолько, что ему приходилось подолгу отмокать в бочке, чтобы смыть запах, в надежде, что его брат ничего не почует. Однажды их едва не поймали, когда Лань Цижэнь вошёл в комнату своего племянника и уловил запах омеги, который не смог опознать; он физически наказал Лань Ванцзи после того, как тот отказался признаться, кем был этот омега и что он там делал.       Цзян Чэн мог сказать, что Лань Ванцзи не нравилось, когда другие ученики проявляли к нему интерес; каким-то образом он всегда оказывался рядом, чтобы перехватить омегу у возможного поклонника (совсем недавно этого идиота Вэнь Сюя, который был настолько настойчив в своей цели добиться расположения Цзян Чэна, что Лань Ванцзи в приступе того, что Цзян Чэн радостно определил как безмолвную ревность, отвёл омегу прямо в свои покои и трахнул так сильно, что в конечном итоге Цзян Чэн на следующий день отправился на занятия на трясущихся ногах).       Цзян Чэн знал, что Лань Ванцзи не был к нему беспристрастен, учитывая то, как часто и проникновенно они занимались сексом и насколько сильно Лань Ванцзи по-своему обожал его. Но это не было чем-то конкретным или чем-то, что Лань Ванцзи признавал, потому что не знал, как воспринимать такие чувства, или не хотел этого делать.       Всё это со временем привело к постоянно растущему желанию Цзян Чэна, его потребности в том, чтобы их договорённость была постоянной, потребности, чтобы этот альфа принадлежал ему. Он знал, что Лань Ванцзи, вероятно, чувствовал то же самое собственничество по отношению к нему, но Цзян Чэн не собирался ждать, пока альфа наберётся смелости и заявит на него свои права, если он вообще когда-нибудь это сделает.       Именно по этой причине план Цзян Чэна и был придуман изначально.       Он был уверен, что Лань Ванцзи легко попадётся в его ловушку, независимо от того, каким умным и способным был этот альфа.       Первоначальное семя упало на благодатную почву, когда Не Хуайсан поделился с ним сюжетом недавно прочитанного им романа. Это было настолько чрезмерно и драматично, что лишь Не Хуайсан был способен это оценить, но сама сюжетная задумка, по которой альфа тайно оплодотворяет свою возлюбленную бету, у которой с ней запретная связь, подарила Цзян Чэну… идеи.       Лань Ванцзи был похотливым дураком, но он имел достаточно чести, чтобы взять в супруги человека, которого случайно оплодотворил. Если не ради достоинства своего ордена, то из-за ответственности, которую он нёс перед ребёнком. А в случае каких-либо возражений он будет немедленно усмирён Лань Цижэнем во избежание позора. Это определённо может сработать.       Цзян Чэн осмотрел себя в зеркале, убедившись, что выглядит привлекательно, и перевёл взгляд на баночку с чайными листьями на столе.       Это был противозачаточный травяной чай, которым Не Хуайсан снабдил его в сопровождении озорной ухмылки и тихого совета, что ему следует лучше прикрывать свои любовные укусы. Цзян Чэн был огорчён, но его друг больше не задавал вопросов и с тех пор регулярно предоставлял ему чай в начале каждого месяца.       Цзян Чэн ухмыльнулся.       – Полагаю, сегодня вечером мне это не понадобится.       Сегодня вечером, как оказалось, Цзян Чэн прибыл в покои Лань Ванцзи даже раньше, чем их владелец. Ничуть не смутившись, Цзян Чэн убедился, что никто не увидел, как он вошёл, и что все окна были закрыты, прежде чем снять внешний слой и устроиться в соблазнительной позе поверх строго застеленной постели Лань Ванцзи в одном нижнем одеянии.       Лань Ванцзи пришёл вскоре после него, вероятно, вернувшись из библиотеки; у альфы почти незаметно перехватило дыхание при виде раскинувшегося перед ним Цзян Чэна.       Несмотря на расстояние, Цзян Чэн ощутил жар его взгляда, и на его лице промелькнуло застенчивое выражение.       – Чжань-гэ, ты опоздал, – прошептал он, облизнув нижнюю губу и заметив, как глаза Лань Ванцзи заворожённо проследили за этим движением.       – Теперь я здесь, – ответил Лань Ванцзи, шагнув вперёд и заполучив Цзян Чэна в свои объятия, чтобы быстро снять с него оставшуюся одежду.       Прохладный вечерний воздух, коснувшийся обнажённой кожи Цзян Чэна, вызвал у него дрожь, вскоре сменившуюся покалываниями жара от грубых, влажных поцелуев Лань Ванцзи.       Несмотря на тяжёлый вес альфы, Цзян Чэн смог поймать его блуждающие руки и отодвинуть достаточно далеко, чтобы отдышаться. Прежде чем Лань Ванцзи смог увлечь его обратно, Цзян Чэн встал, подошёл к столику и взял стоявший на нём стакан с водой.       Слегка покачивая бёдрами, он вернулся к Лань Ванцзи и подал ему напиток.       – Ты, должно быть, устал… Сначала утоли жажду.       Альфа вскинул бровь в ответ на необычную мягкость тона его голоса, но всё равно принял стакан и залпом выпил всё его содержимое.       Цзян Чэн наблюдал за покачиваниями его кадыка с едва завуалированным вожделением, убедившись, что Лань Ванцзи допил до дна, прежде чем вернуться в его объятия.       Афродизиак подействовал быстро: пока Цзян Чэн помогал Лань Ванцзи раздеваться, его лицо покраснело, глаза ошеломлённо замерцали, а дыхание стало тяжелым. Цзян Чэн надеялся, что в таком состоянии альфе будет тяжело мыслить, и это упростит его задачу.       Цзян Чэн приник к его пунцовому уху и прошептал:       – Я хочу попробовать кое-что новое сегодня.       Старший с мольбой посмотрел на него, безмолвно прося продолжить. Прежде чем Цзян Чэн смог это сделать, они снова увлеклись поцелуями и вознёй на постели. Его ладонь потянулась и поощряюще сжала возбуждение Лань Ванцзи, когда ладонь альфы начала неторопливо поглаживать его член.       – Я уже выпил противозачаточный чай перед приходом сюда, – задыхаясь, сказал Цзян Чэн. – Я хочу… хочу, чтобы ты не вытаскивал на этот раз. Чай будет действовать всю ночь, поэтому я хочу, чтобы ты… кончил в меня, Чжань-гэ.       Это не было правдой, и если бы Цзян Чэн был лучшим человеком, он, вероятно, чувствовал бы себя плохо из-за этого, но в том, что касалось Лань Ванцзи, Цзян Чэн не собирался идти на компромисс. Его собственная мать не добилась успеха, потому что была непреклонна в выборе наименее подходящего мужчины, который вообще её не любил.       Но Цзян Чэн был умнее этого; он не знал, любил ли его Лань Ванцзи, но он определённо заботился о Цзян Чэне, и они находили друг друга более совместимыми, чем когда-либо были их родители. Для младшего это было достаточно хорошо – даже идеально, и будь он проклят, если не будет ковать железо, пока горячо; он не позволит Лань Ванцзи уйти.       Что бы Лань Ванцзи ни ожидал услышать, это определённо не было столь заманчивым, как то, что предложил омега. Цзян Чэн внутренне обрадовался тому, как Лань Ванцзи замер, словно обдумывая его слова, смысл, заложенный в них, а затем внезапно вернулся к жизни в шквале движений.       Зрачки старшего расширились, и стало ясно, что никакое поощрение более не требуется, когда Лань Ванцзи перевернул Цзян Чэна и поставил на четвереньки, резко вставляя внутрь него пальцы, в ответ на что омега издал низкий стон.       Это будет долгая, долгая ночь.       Лань Ванцзи не мог сказать, что это было, но он почувствовал некие изменения в атмосфере после той ночи. Или, возможно, изменилось его собственное восприятие чего-то. Спустя неделю после того, как Ваньинь попросил его кончить внутрь, где-то в глубине Лань Ванцзи проснулась первобытная потребность, которую он изо всех сил старался преодолеть.       Что-то, что он так хорошо умел запечатывать, не позволяя эмоциям переполнять его, теперь царапало изнутри отчаянной нуждой, требующей удовлетворения.       Они делали это всю прошлую неделю, когда Цзян Чэн заранее пил травяной чай, и хотя Лань Ванцзи знал, что Цзян Чэн не подразумевал этого, предлагая такую идею, внутри альфы всё кипело от мысли о том, чтобы взять своего омегу полностью, сделать его своим таким образом, который никогда нельзя будет обратить.       Если бы Цзян Чэн понёс от него ребёнка, он бы никогда не покинул Лань Ванцзи. Никогда не смог бы покинуть его.       Лань Ванцзи потребовалось некоторое время, чтобы осознать и принять то, как сильно он хотел Цзян Чэна, как сильно он нуждался в нём; это осознание достигло кульминации в той лихорадочной степени, что даже взаимодействия омеги с его приёмным братом было достаточно, чтобы кожа Лань Ванцзи начинала зудеть от дискомфорта.       Цзян Чэн возненавидит его и никогда не простит, если когда-нибудь узнает, что задумал сделать с ним альфа. Хотя Цзян Чэн, очевидно, не чувствовал притяжения между ними так сильно, как Лань Ванцзи, вместо этого считая их отношения чисто сексуальными, решимость старшего возрастала каждый раз, когда он ощущал дуновение этого мягкого, восхитительного аромата.       Всё будет хорошо, поскольку его мать в конце концов тоже научилась любить Цинхэн-цзюня. Цзян Чэн может расстроиться поначалу, даже испугаться, но Лань Ванцзи сделает всё, чтобы позаботиться о нём, и когда их маленький цветок лотоса расцветёт, любовь Цзян Чэна к новой жизни будет настолько велика, что, может быть – просто может быть, – она распространится и на Лань Ванцзи.       – Ванцзи? Что ты здесь делаешь?       Лань Ванцзи поднялся с того места, где он стоял на коленях возле кустарника неподалёку от холодного источника, в саду, в котором ученики Лань выращивали свои лекарственные травы.       Он придал своему лицу бесстрастное выражение, которым был так известен, прежде чем обернуться и встретиться лицом к лицу со своим любопытным братом. Лань Сичэнь явно обдумывал сцену, которую прежде увидел перед собой: его младший брат, склоняющийся над кустарником со слегка виноватым видом. Более внимательный взгляд дал Лань Сичэню понять, какие именно травы он собирал, и плечи Лань Ванцзи напряглись, когда он увидел, как хмурость его старшего брата усилилась от недоумения.       – Гэ, – спокойно поприветствовал он, уже начиная уходить с травами в руке.       – Ванцзи, зачем ты?..       – Ученица Вэнь попросила их для учёбы, – кратко ответил Лань Ванцзи, понимая, что его брат, вероятно, не поверит ему, но его это не волновало теперь, когда он получил то, ради чего пришёл сюда.       Он услышал, как Лань Сичэнь вопросительно прогудел за его спиной, но не стал задерживаться достаточно долго, чтобы его брат мог продолжить допрос. По крайней мере, он был уверен, что его брат ничего не скажет об этом дяде.       Чайные листья, которые он раздобыл, на взгляд обычного человека ничем не отличались от листьев зелёного чая. Но только те, кто обладал достаточно углублёнными знаниями, такие как Лань Сичэнь и сам Лань Ванцзи, могли распознать, что эти травы использовались для возникновения и усиления течки.       Лань Ванцзи изучил книги в библиотеке в поисках нужных трав, сравнил их с теми, что росли у них в саду, а затем отобрал лучшие образцы для чая.       Теперь, когда у Лань Ванцзи был катализатор течки, ему нужно было, чтобы Ваньинь прекратил пить противозачаточный чай, который он принимал в последнее время. Он должен был организовать это так, чтобы зачатие произошло с первой попытки – вряд ли ему выпал бы повторный шанс провернуть тот же план. К тому времени, когда на ночном небе взошла очередная полная луна, Лань Ванцзи ласково провёл по гладкой коже и тихо сказал в дрогнувшее ухо:       – Ваньинь. Я думаю, что лучше перестать делать это внутрь.       На мгновение Цзян Чэн выглядел поражённым, как будто никогда не ожидал, что Лань Ванцзи скажет такое. Его лицо приняло неохотное выражение на доли секунд, но так же быстро его сменила расслабленность, а глаза омеги внезапно заблестели какой-то торжествующей мечтательностью. Как будто он знал о чём-то, чего не знал Лань Ванцзи.       Лань Ванцзи был готов произнести длинную и продуманную речь о том, почему они должны перестать пренебрегать безопасностью – что существует множество болезней, которые могут от этого возникнуть, что контрацепция может не сработать, и так далее, и всё это для того, чтобы убедить Цзян Чэна в этом решении. Но омега лишь промычал, кивая головой, после чего притянул Лань Ванцзи обратно к себе.       – Хорошо, Чжань-гэ. Моя течка должна наступить через пару недель, так что, в любом случае, так будет безопаснее. Однако мне, вероятно, придётся прекратить пить чай, поскольку он нарушает цикл.       Лань Ванцзи поспешил заверить младшего, что это не проблема; чувство победы безмолвно дрейфовало по его телу вместе с приливом адреналина от того, что его обнимал такой прекрасный партнёр.       «Моя течка должна наступить через пару недель.»       Вот что Цзян Чэн сказал той ночью Лань Ванцзи. Технически это было правдой, но нервы Цзян Чэна гудели от волнения при мысли о том, что это не так. Ранее в тот же день он посетил Вэнь Цин, попросив её проверить его здоровье, чтобы узнать, почему его так сильно тошнило в последнее время.       Цзян Чэн вёл себя скромно, делая вид, будто ожидал узнать о простуде или пищевом отравлении, и даже расплакался, когда Вэнь Цин с широко раскрытыми глазами сообщила ему плохие (хорошие) новости. Положительный результат означал, что у него не будет регулярных течек до конца беременности; его план оказался успешен и был почти завершён. Самое большее, что могло произойти – несколько ложных течек в течение следующих девяти месяцев.       Казалось, никто до сих пор ничего не заметил. Цзян Чэн рассудил, что, так как был ещё ранний срок, его собственный запах заглушал запах будущего ребёнка, что было единственным признаком его беременности, помимо пульса и плохого самочувствия. Его брат и сестра, как всегда, ничего не замечали; наставники ничего не говорили; и хотя Лань Ванцзи явно ни о чём не догадался, за последнюю неделю он неосознанно стал более прилипчивым.       Цзян Чэн знал, что ему удалось добиться своей цели, поэтому, когда его тело охватил знакомый зуд, он пришёл в замешательство. Если не считать утренней тошноты, он почувствовал себя странно после ужина и чая у Лань Ванцзи, но это проявилось уже после того, как он ушёл.       Это был явный признак течки, но… этого просто не могло быть. Было слишком рано для ложной течки, так как он находился только на втором месяце беременности. Обычно такие течки случались ближе к последним месяцам, так что это действительно было необычным явлением.       «Что ж, полагаю, это всё же оно», подумал Цзян Чэн. В любом случае, он уже был беременным, так что ещё одна течка не была проблемой.       – Цзян Чэн! – голос его брата разнёсся по двору, когда он подскочил к нему сзади и обнял омегу за плечо. Вэй Усянь пошевелил бровями, пытаясь вызвать у него реакцию, но его несносная ухмылка слегка потускнела при виде рассеянного и тихого Цзян Чэна. – А-Чэн, ты в порядке?       Этот вопрос вывел Цзян Чэна из оцепенения, и его лицо запылало, когда он почувствовал, как его тело стремительно погружается в возбуждённое состояние.       Цзян Чэн покачал головой в ответ, с лёгкой хмуростью глядя на него.       – Успокойся. И нет, я не в порядке. Думаю… у меня начинается течка.       Рука Вэй Усяня соскользнула с плеч его младшего брата почти так же быстро, как и улыбка, игравшая на его лице всего несколько секунд назад.       – Дерьмо, – выдохнул Вэй Усянь, и Цзян Чэн закатил глаза, увидев, как старший принялся себя накручивать. – Хорошо. Хорошо! Я помогу тебе попасть в одно из убежищ, просто оставайся там. Позже я приведу Хуайсана. Не волнуйся, А-Чэн, гэ позаботится о тебе!       – Может, сначала немного успокоишься?       Цзян Чэн собирался возразить, что сам доберётся до убежища, а Вэй Усянь может пока привести Хуайсана (уловка, чтобы сообщить Лань Ванцзи о течке), но брат уже повёл его в сторону леса.       Краем глаза омега заметил движение, тут же узнав бело-голубые одежды. Похоже, Вэй Усянь тоже заметил, что они больше не одни: он резко повернул голову, и его ноздри инстинктивно раздулись от недовольства.       Лань Ванцзи не произнёс ни слова, взглянув на альфу с растрёпанными волосами, после чего посмотрел на Цзян Чэна, который почувствовал, как от этого взгляда по его спине пробежал холодок. Глаза Лань Ванцзи обычно были такими же яркими и ясными, как небо над Гусу ранним утром, но на этот раз отразившаяся в них тьма только заставила Цзян Чэна хотеть его ещё больше.       Вэй Усянь напрягся; на его лице всё ещё сохранялась добродушная улыбка, но тело слегка заслонило Цзян Чэна в защитном жесте. Конечно, Лань Ванцзи был одним из его близких друзей, но он был альфой, а Вэй Усянь не доверил бы ни одному альфе, кроме себя самого, находиться рядом с его братом в такое уязвимое для омеги время.       Двое альф застыли в молчаливом противостоянии; вызов, сверкавший в их глазах, сильно отличался от обычной динамики их общения.       – Многоуважаемый Ханьгуан-цзюнь, разве у тебя нет дел поважнее, чем строить глазки течной омеге? – голос Цзян Чэна прорвался сквозь напряжённую тишину, когда он изобразил на лице своё обычное хмурое выражение, глядя на обоих альф.       Уши Лань Ванцзи покраснели, и его взгляд впился в Цзян Чэна.       – Я ничего подобного не делал.       – Ага, – прочирикал Вэй Усянь, чья улыбка предупреждающе заострилась. – Лань Чжань слишком хороший человек, чтобы делать что-то подобное по отношению к уязвимому омеге. Особенно брату его лучшего друга.       Ударение в словах делало очевидным смысл слов Вэй Ина: Держись подальше от моего брата. Цзян Чэн обычно чувствовал необходимость напомнить, что он вполне в состоянии позаботиться о себе (Цзыдянь на его пальце гарантировал это), но на этот раз промолчал ради своего брата, который, хотя и выглядел внешне расслабленным, внутри, вероятно, был в шаге от взрыва.       Лань Ванцзи не ответил, просто развернулся и пошёл в другую сторону. Цзян Чэн слегка подтолкнул своего застывшего брата, и они продолжили идти в лес, чтобы найти ближайшее убежище.       Убежища были небольшими, однокомнатными постройками, похожими на склады, и были разбросаны по всей задней части леса Гусу. Талисманы блокировали любой запах, который мог бы предупредить потенциального альфу о находящемся поблизости омеге, поэтому они были в безопасности, а каждые пару дней их навещал помощник-омега, чтобы принести пищу и воду.       Вэй Усянь обычно навещал его только в первый день, не желая влиять на брата своими феромонами, поэтому после того, как он оставил Цзян Чэна в убежище и привёл к нему Не Хуайсана, Цзян Чэн знал, что его брат не будет беспокоить его до конца недели.       После того, как Вэй Усянь ушёл, в маленьком жилище остались только Цзян Чэн и Не Хуайсан. Пока Цзян Чэн устраивался в постели, Не Хуайсан поставил корзинку с едой и засуетился вокруг, окуная полотенце в холодную воду.       Когда он потянулся к Цзян Чэну, чтобы приложить полотенце к его лбу, тот перехватил его за запястье.       – Мне это сейчас не нужно. Ты можешь просто уйти, и тебе также нет необходимости возвращаться до конца недели.       Не Хуайсан вскинул бровь, в то время как на его губах появилась понимающая ухмылка.       – Ладно, хорошо. Я это сделаю. Но только если ты скажешь мне, кто это.       Цзян Чэн оскорблённо посмотрел на своего друга, в ответ на что Не Хуайсан рассмеялся.       – Ох, умоляю, избавь меня от своего драматизма. Итак? Это Вэнь Цин? Я заметил, что ты проводишь с ней много времени в последние дни. Это потому, что она тоже омега? Вот почему ты не хотел мне говорить? А-Чэн, ты же знаешь, что меня это не заботит. Или, может быть…       – О боги, – простонал Цзян Чэн, раздражённо пряча лицо в ладонях и игнорируя весёлое фырканье Не Хуайсана. Он отмахнулся от него, проворчав: – В любом случае, это не твоё дело. Просто уходи и не возвращайся.       – Ладно, ладно, я уйду! Ты такая скучная сучка, А-Чэн.       Была глубокая ночь, когда Лань Ванцзи выскользнул из своих покоев, следя за тем, чтобы не издавать шума при ходьбе. Все остальные в это время крепко спали, так как было уже намного позже комендантского часа, но секретность была необходима, если Лань Ванцзи собирался осуществить задуманное.       Найти убежище, которое занимал Цзян Чэн, оказалось несложно: благодаря острому обонянию альфы его уровня, он мог отследить даже самый слабый шлейф аромата Цзян Чэна. Оказавшись перед нужным жилищем, Лань Ванцзи в мгновение ока избавился от защитных талисманов и распахнул дверь. Лунный свет упал на одурманенного, извивающегося на постели омегу.       Как и ожидалось, травы не только спровоцировали течку, но и усилили её. Лань Ванцзи надеялся, что в таком состоянии омеге будет тяжело мыслить, и это упростит его задачу. Он не собирался останавливаться, пока не добьётся того, чего хочет.       К удивлению коварной парочки, течка Цзян Чэна продлилась всего два дня, что составило менее половины периода обычной течки. Лань Ванцзи уже был готов снова погрузиться в измученного Цзян Чэна, когда тот особенно сильно ударил его по плечу, отталкивая от себя.       – Больше нет, – сказал Цзян Чэн с той осознанностью, которой обычно не обладают омеги в течке. Это, наконец, привело Лань Ванцзи в чувство, и он мысленно задался вопросом, удалось ли ему добиться успеха.       – Ты уверен?       – Да. Вероятно, это просто одна из тех вещей, связанных с циклом. Такое уже случалось пару раз, так что не волнуйся.       Внутренне альфа был настроен скептически, но эти мысли вскоре исчезли, когда он как следует рассмотрел картину перед собой: вся бледная кожа Цзян Чэна была усыпана метками, на его лице виднелись следы высохших дорожек слёз, которые он выплакал прошлой ночью, а ещё ниже, между ног омеги, царил беспорядок, из-за которого Цзян Чэн, несомненно, позже накричит на Лань Ванцзи.       Лань Ванцзи был уверен, что ему удалось добиться своей цели. Покрыв голову Цзян Чэна россыпью поцелуев, он подготовил бочку с водой и отнёс своего омегу к ней на руках.       Цзян Чэн блаженно улыбался, прижимаясь к Лань Ванцзи – зрелище, которое альфа видел всего несколько раз, но был полон решимости наблюдать до конца своей жизни (без ведома омеги).       Если бы Цзян Чэн ещё не был беременнен, то определённо был бы теперь. Омега мысленно усмехнулся. Бедный благородный Ханьгуан-цзюнь. Так нежно отнёс его в бочку и так ласково вымыл – если бы он только знал, в какую ловушку попал. Если Цзян Чэн постарается, то сможет убедить своего альфу, что именно эта «течка» привела к зачатию.       Лань Ванцзи, хотя и не ожидал, что течка будет такой краткой, тоже испытывал самодовольство. Они делали это две ночи подряд, и с таким сильным альфой, как он сам, Цзян Ваньинь не мог не забеременеть.       Когда они получат подтверждение от лекаря и Лань Ванцзи будет «вынужден» взять на себя ответственность, Цзян Чэн будет полностью принадлежать ему, и никто не сможет это опровергнуть. Никто, какой бы властью он ни обладал, не сможет заполучить его омегу, даже этот идиот Вэнь Сюй.       Дядя будет смотреть на Лань Ванцзи с разочарованием, Лань Сичэнь, вероятно, будет опасаться его до конца своей жизни, а Вэй Усянь, возможно, попытается его убить, но Лань Ванцзи выиграл.       Он выиграл то единственное, чего так долго и так сильно хотел: плод любви, который невозможно отменить, и если ему придётся сохранять Цзян Чэна рядом с собой так же, как его отец сохранял его мать, чтобы поддерживать эту любовь, то так тому и быть.