Путь к покаянию: «Изгоняющий дьявола»

      Когда-нибудь в охрану школ и дуже опасных больниц начнут набирать квалифицированных бойцов. Но это будет как-нибудь потом, в лучшие для государства годы. А пока быстрый фантом с очертаниями человека оказался не замечен ни единой живой душой, скользнув по каменной стене и исчезнув.       На первом этаже располагался пост с самыми внимательными в мире «церберами»: зевающим кудрявым увальнем на три часа и его не затыкающейся необъятной напарницей на десять. Вооружены дубинками и дистанционными электрошокерами. Расстояние до двери примерно восемь метров. Камеры наблюдения располагаются сверху на одиннадцать часов и на один час, пересекаясь чётко над дверью. Вероятно, над входом стоит ещё одна, не оставляя пространства для слепых пятен. Ну, хоть в какой-то области они позаботились о безопасности. Раздосадованно выдохнув, человек-тень покинул позицию и перешёл к фасаду за зданием.       Нужная палата находилась на последнем этаже. Да уж, высоковато Серый забрался. Отвесная стена не внушала радости, однако деваться было некуда. Согласно плану эвакуации в фойе, здесь должна располагаться пожарная лестница. Взгляд растерянно заметался по сторонам, но вокруг не виднелось и намёка на нужный предмет. Должна, но не обязана. Впрочем, логично: кто-нибудь из больных обязательно бы воспользовался ей для побега. Вооружившись «кошками» и ледорубами, так любезно предоставленными ему нерадивым попутчиком в поезде, а также смиренно набрав в лёгкие воздух, человек прошёл около двадцати метров и сделал первый замах. Начиная с третьего этажа, судя по изображению на мониторах у охраны, видеонаблюдение сокращалось до двух-трёх камер на секцию, одна из них обязательно выходила на пожарный выход.       Пройтись ногами было бы гораздо легче, но разве он когда-то искал лёгких путей? Миновав чёрт знает сколько метров, из последних сил родился финальный рывок, и тело c тяжестью плашмя опрокинулось на крышу. В маске, натянутой до самых глаз, стало ужасно тяжело дышать, и она оказалась нервно сдёрнута вниз. Небо как и всегда безоблачное, а солнце яркое и беспечное. В такую бы погоду да на море, вдоволь искупаться на год вперёд и как следует загореть. Ничего, осталось совсем немного, и они окажутся на морском побережье вдали от всего мирского. Осталось только пробраться в палату и вытащить Серёгу оттуда на белый свет.       Как и предполагалось, камера находилась прямо над безопасным выходом, приблизительно за эти же двадцать метров от него. Снаряжение было оставлено в связке, живописно воткнутой в стык между кирпичами снаружи, и шатающейся походкой парень побрёл по лестничному маршу для пациентов. Сейчас был тихий час после процедур, оттого вероятность встретить персонал стремилась к нулю, что конечно же не могло не радовать вусмерть уставшего и не готового к очередным разборкам солдата.       Несколько раз всё-таки пришлось спрятаться за углом, но вот он наконец-то достиг нужной двери. А за ней его ждёт тот, кого он пусть и не напрямую, но заточил сюда своим всплеском внезапного самолюбия. Вдруг Волков осознал, что это стало буквально его первой мыслью с момента, как он покинул вокзал. Как машина, он неумолимо шёл к своей цели и выполнял чётко поставленные задачи: утилизировать испорченные вещи, скинуть багаж в их временном убежище, проложить себе маршрут до лечебницы и понять, в какую сторону вести лодку. Он будто делал это всё с закрытыми глазами. И вдруг распахнул их, даже не понимая, как вообще умудрился разблокировать дверь. А была ли она вообще заперта?       Что ждало его за этой самой дверью? Какое из состояний Сергея встретит его там? Будет ли он ненавидеть его столь ярко, как рисовало воспалённое самоненавистью воображение? Этого не узнать, если не зайти. А если не зайти, то для чего всё это было? Он не трусил никогда в жизни, и теперь так бездарно изображал трясущегося перед опасностью зайца. Как же бесит! Именно злость заставила переступить через себя и толкнуть долбаную дверь. И вот он оказался внутри.       Некто подпирал спиной ослепительно-белую стену, ссутулившись и не подавая признаков жизни. Подобно мученику, он был бледен, облачён в лохмотья и напоминал нужного человека лишь отдалённо, словно весь с ног до всегда яркой головы выцвел на солнце. И из последних сил хватался за жизнь. А может, и не хватался вовсе. Олег достиг его в несколько шагов и рухнул на колени.       Вот он, только протяни руку. Что он и сделал, потрепал того за плечо. Первое за столько времени прикосновение к необычайно ледяной коже отозвалось приятным покалыванием. Он наконец-то дотронулся до него. После стольких лет…       — Ну здравствуй, дружище. — Произнёс он взволнованно, но устало, на выдохе. На лице снова возникла улыбка. — Собирайся, будем вытаскивать тебя отсюда.       Реакции не последовало. Тогда он взволновано обхватил пальцами подбородок и скорее приподнял его.       — Серый, ты чего?       Зрачки маленькие, почти не реагируют на свет, а взгляд стеклянный, будто то были не глаза, а протезы. Обдолбан по самое не балуйся: «здорово» же поработали эти врачи. Серёга из последних сил открывал глаза и кажется, совсем не мог сфокусировать взгляд. Что они с ним сделали? Такого эффекта не могло быть от нейролептиков и всего, чем обычно лечат душевнобольных.       — Чем тебя тут пичкают?       Но вполне имело место быть от барбитуратов и прочей дури, вводимых в организм в лошадиных дозах. Они просто подсаживают своих пациентов на вещества и смотрят на реакцию, будто на представление в цирке. Следующий визит в эту лечебницу явно не пройдёт без вмешательства пары-тройки кило взрывчатки.       Чёрт, придётся тащить его на себе.       Пока в сердце загоралась ненависть к местной медицине, мимические мышцы воспроизвели первые движения: Сергей хотя бы приоткрыл рот. Кажется, он даже попытался что-то сказать, но на выходе получился лишь невнятный хрип. На всякий случай Олег придвинулся поближе.       — Гром… — только и смог прохрипеть он на грани своих возможностей, после чего снова впал в забытье.       Гром…       Значит, это и правда было имя того мента, который заточил его сюда. Мента, который даже не попытался разобраться в его проблеме, знающий только одно средство для достижения триумфа — насилие. Ничуть не лучше своих злодеев, а кое-где даже хуже их, хотя бы в искренности своих намерений. Сучий мусорской выблядок.       Сергей был далеко отсюда, унесённый наркотическим трипом, и всё же так хотелось оказать ему поддержку. В порыве Олег не сдержался и мягко коснулся воспалённых изуродованных пальцев. Он ведь ни в чём не виноват — безгрешный святой с безграничной любовью к человеческой жизни. Он ведь всего лишь стал игрушкой в руках своего пиздопротивного крылатого урода в голове. Ладонь продвинулась дальше, обхватывая другую полностью, как в беззаботной юности, когда они только учились любить.       — Я убью его.       То не стоило сомнений. Заставит вымаливать собственную смерть на коленях.       — У меня есть идея получше.       В одно мгновение голос Сергея стал бодрым как никогда. Олег быстро повернул голову обратно.       Жёлтые глаза.       Ухмылка.       Волков резко вскочил на ноги и глубоко задышал.       Пришла, тварь.       — Что-то не так? — «растерянно» поинтересовался он, пряча насмешку и пытаясь сыграть удивление. Начистить бы ему табло. Вдруг Олег понял, что слишком долго молчит. Они никогда не вступали в прямой диалог, но, уверен, их чувства были взаимны как никогда. Всепоглощающая ненависть сжигала их обоих в равной степени.       — А, — постарался Волков держаться как можно беззаботнее, — это ты, ушлёпок пернатый.       Если бы Олег не решил посвятить свою жизнь «карьере», этот токсичный петух так бы и сидел в глубинах сознания, да возможно там бы благополучно и издох. Но всё же случилось то, что случилось: он самолично позволил питать его тьму, наполнять его вены чернотой и позволил этой черноте расправить крылья. Рядом валялась банка с красными таблетками.       «Плацебо», — подумал Олег, глядя на их вычурную форму прямиком из Матрицы.       Возможно, препараты действительно оказывали какое-то действие. Однако глупо было полагать, что демон просто покинет тело потому что его будут травить таблетками. Пока что единственным, кто страдал от них, был и остаётся несчастный организм Сергея, уже почти полностью обезумевший и измождённый.       — Раньше ты меня так не звал. — Пролепетал он, наигранно распахивая глаза. — Что-то новое.       — Уберись. — Первое предупреждение было решено вынести чётко и с максимальной угрозой. — Я хочу поговорить с Сергеем. Ты мне не упёрся.       Ещё с несколько мгновений клоун делал вид, будто происходящее — пугающая ни в чём не повинного человека сцена из постановки. И конечно же скоро он не выдержал показавшегося ему комичным хмурого взгляда исподлобья и в голос заржал, запрокидывая голову.       — А-а, значит, ты в курсе, — протянул он, с мерзкой гипертрофированностью кривя рот при каждом слове. — Не знал, что Серёжа тебе обо мне рассказывал.       Не рассказывал. Существование уёбка Сергей тщательно скрывал, опасаясь порицания, стыдясь «ненормальности» и как следствие — одиночества. Боялся как огня, что о его тайне мог кто-то узнать. И в особенности — он, Олег Волков. Его единственный, дорогой друг, кто принял его со всеми недостатками, вычурными детскими фантазиями и погружённостью в себя. Он буквально вытащил его на свет и поселил в реальном мире среди всегда враждебных Разумовскому людей. Позволил поверить в чистоту и искренность некоторых из них. Злой дух отошёл на второй план. Чему он несказанно радовался и порой доводил себя до тревожного тремора, когда бес просился наружу. «Только бы Олег не узнал, только не он…» — воззывал он к кому-то ночами, лихорадочно хватаясь за голову. И даже не знал, что притаившийся за стеной всё видел и слышал. Он не противился такой его особенности, но почему-то и не пытался её обсудить, наверное, не желая ранить его чувства. Он просто подходил к нему и прижимал к себе, затем наблюдая, как золото радужной оболочки уступает любимой синеве.       — Я наблюдательный.       — Ага.       Милые сердцу губы кривились в несвойственной им тупой ухмылке. Но трогать их нельзя. Волков стоял неподвижно, стараясь показать всю собранность и отсутствие страха перед сверхъестественным. Чего тот, вероятно, и добивался, дёргаясь и меняя положение при любом удобном случае и заканчивая говорить непременно оскаливаясь.       — Уберись.       — Если бы кое-кто, — мудила качнулся всем телом и кивнул на фигуру перед собой, — а в данном случае ты, не бросил бы Серёжу, меня бы сейчас тут вообще не было.       — Уберись, сказал.       — Он сейчас не в состоянии не то что разговаривать, а даже голову прямо держать. — Будто в подтверждение он покачал головой в сторону, будто показывая, что даже он не способен на большее. — Поэтому я его подменю. Да и, — брови расслабленно поднялись вверх, — не о чем вам разговаривать. Что, — корпус наклонился слегка вперёд, — в твоём отряде больных ублюдков совсем хреново платят? Решил, ха-ха, на Серёжины «офшоры» позариться?       Вот уж перевёл тему так перевёл. И ударил по самому больному месту: Олег мигом снова оказался на коленях, вцепившись в дебильный воротник до побелевших костяшек:       — Слышь, — произнёс он гортанно, — замолкни.

      

      — Ну а что? — а Птица того и добивался. — Ты же любишь деньги? За ними ведь глотки резать побежал. — Он перешёл на шёпот, придвигаясь как можно ближе к уху. — А если я не замолчу, что ты мне сделаешь? Ударишь меня? Вот только есть нюанс: ударишь меня — пострадает твой «ненаглядный», а мне будет всё равно. Будет страдать только его беззащитное тело, и когда я в самый не подходящий для тебя момент уйду, — с каждым словом тон становился более заискивающим, — именно Серёжа будет содрогаться от боли и видеть ярость в твоих глазах.       Хватка ослабла. Если он продолжит злиться, это доставит уроду удовольствие. Птица картинно поправил одежду.       — А ты и так стрёмный, не надо.       — Он мой друг. — Выпалил парень в надежде, что хотя бы это не станет предметом насмешек. — Я не мог оставить его в беде и поэтому вырвался, как смог.       — Дру-уг? — но он ошибся: собеседника снова накрыла эйфория. — Какая прелесть. Меня щас стошнит. — С высокой долей убедительности он воспроизвёл звуки тошноты и даже высунул язык. Как же чешутся руки. — За друзьями не ходят за тридевять земель и не восстают из мёртвых. — Птица смотрел точно в глаза и всё больше кривился в ухмылке, да так, будто добивался, чтобы лицо разошлось на лоскуты. — Вот что, дружище, куда я по-твоему девался в моменты ваших «дружеских» порывов? А никуда. Я видел, слышал, — он смаковал каждое слово, к концу своего монолога вновь исказив физиономию и оглядев человека напротив где-то в области ниже пояса и вернулся обратно, — и чёрт возьми чувствовал всё, что вы делали. Отвратительно.       Птица и рад бы всё это забыть. Но перед глазами снова разверзлись образы.       Сергею нравилось пожёстче. Он обожал, когда Олег хватал его за длинные патлы и жестоко натягивал на себя. Мог попросить придушить его и стоял в самых неудобных позах. Вот ведь где в тихом омуте водились черти. Олегу же в роли принимающего был важен зрительный контакт. Ему необходимо было видеть лицо своего партнёра и особенно — глаза. Теперь Птица понимал: то были издержки напряжённой жизни: наверное, боялся, что на месте Сергея совершенно внезапно мог оказаться он. Поэтому никогда не поворачивался к партнёру спиной. Он мило льнул к нему и таял от многочисленных поцелуев в шею и за ухом. Да и в общем-то сам Разумовский едва ли был способен на малейшую грубость в его адрес. Он чисто физически не мог сделать Олегу больно.       Птица изучил это от и до. В какой-то момент возникший интерес откатился к своему перманентному состоянию отвращения, и каждый их раз стал для потусторонней сущности настоящей пыткой. Он это всё видел. Он знал, что будет после. Совершенно бесполезные телодвижения и трата драгоценного времени.       Если бы Олег не был так близок к тому, чтобы рассвирепеть от наглости и развязности, он бы, возможно, даже смутился. Вот уж не думал, что во время их близости у них был свидетель.       — Но ты же вроде его вторая личность, разве вы не должны заменять друг друга?       — Что? Личность? Тут ты ошибаешься. Я его персональный демон, или как выражается местный «лепила» — сверхъестественная сущность. Поэтому всё работает далеко не так, как тебе хочется. И меня просто так не выгнать. Я здесь навсегда, шавка.       — Это мы ещё посмотрим. — Слишком огромная концентрация адреналина в крови. Слишком. Настолько, что он равномерно распределился по телу и стал сходить на нет. — Я тебе его не отдам.       Злыдень не поверил.       — Это ты сказал, что я люблю деньги, а не его, да?       — Нет, я здесь ни при чём. — Врёт ли? В любом случае слова смертельно полоснули по сердцу наотмашь. — Он сам. Он был в таком отчаянии, что нажрался успокоительных и ненароком вызвал меня. — Удовлетворённый смешок. — Спасибо тебе за это. Хоть какой-то от тебя толк, тупая псина.       — Я тебе кадык вырву.       — Ну конечно. Больше ты ничего не умеешь. Знаешь, если бы он от таблеток кони двинул, ты бы даже ничего не узнал. Ты просто бросил его и оставил в одиночестве. Это я тебе что-нибудь вырву при первой же возможности. — Он почти зашипел. — Но сначала ты нас отсюда вытащишь.       — Зачем он тебе? — как беспомощно. Олег никогда не позволял себе быть беспомощным и так бездарно осыпал вопросами того, кого хотел разорвать на атомы. Он обречён и раздавлен. — Ты убиваешь его тем, что не уходишь. Оставь его в покое, ты не сможешь влиять на судьбу людей через него.       Едва сдержался, чтобы не прибавить «пожалуйста». Он проделал такой огромный путь, безжалостно расправился со всеми, кто вставал на пути, чтобы почувствовать тошнотворное бессилие. Уже второй встречный говорит ему о том, как всё выглядело со стороны.       — А ты на что? Я могу так сделать, но зачем-то же ты сюда пришёл. Поэтому, как я говорил, у меня есть идея. — Пригибаясь слишком низко, Птица попытался установить зрительный контакт с собеседником, подбородок которого обречённо касался груди. — Мы заставим этого Грома страдать. Пусть он лишится всех, кто ему нравится. Пусть на его глазах умрут сотни людей, пусть весь город разлетится на куски! Ты же можешь это сделать? Ради него, ради своего любимого и неповторимого.       — Ему это не нужно. Я убью Грома, и дело с концом. Лишние жертвы ни к чему.       — Какой ты душный. И это мне говорит маньяк-террорист?       Руки молнией оказались на шее и несильно сдавили её. Психопат внезапно растерял всё своё веселье и в ужасе уставился вперёд. Он был готов ко многому, но точно не думал, что верный пёс будет распускать руки.       — «Мертвецы» убивали точно таких же конченых террористов как они, которые в отличие от них поставляли оружие и дурь. — Голос звучал будто прямиком из ада. С нотками горечи тех, кто попал в котёл совершенно несправедливо. — И мы никогда не трогали мирное население. Не путай. Маньяк-психопат здесь только ты.       — Ну конечно. Такие все паиньки, добрые дяди-террористы. — Птица снова качал головой в стороны несмотря на угрозу на шее, с перебором раскрывая рот на каждом слове. — И ни разу, гляди-ка, не задели мирняк, когда как шавки выполняли прихоти любого, кто вкуснее накормит. — К великому сожалению Птицы, на лице заклятого врага не дрогнул ни один мускул. Неужели пытаться задеть его самолюбие стало невозможно? От злости ужимка исчезла. — Ну убьём мы его, а что дальше? Разве ты не хочешь отомстить тому, из-за кого твоего парня упрятали в дурку и пичкают непонятно чем?       — Это из-за тебя.       — Не-е-т, — не смеяться просто не получилось, — Олег, это всё из-за тебя. Я нахожусь в этой тюрьме чуть ли не с его пелёнок, и никогда не выходил из-под контроля. Почти. Но только благодаря тебе я смог вернуться и заставить эту тряпку всё провернуть. Так что это ты во всём виноват. И будешь мне потакать, чтобы избавить Серёженьку от мучений. Жми сильнее, я возбуждаюсь. Если не будешь идти у меня на поводу, не видать тебе твоего «милого» как своих ушей. Знаешь, как больно от этой херни. Над ним ставят опыты, его пичкают дурью, и всё из-за тебя. И чуть ласты он не склеил то-оже из-за тебя. Сделай что-нибудь, дружищ-щ-ще.       Вдруг за спиной, разрывая ремни и белую ткань рубахи, появились две громадные тени, вскоре приобретая вполне внятные очертание. Повидавший на своём веку солдат в ступоре уставился на видение, внутренне молясь, чтобы просто сошёл с ума, и этого не было в реальности. Два огромных чёрных крыла, разрывая рубаху на спине и почти упираясь ими в стену. Дьявол по-птичьи хлопнул крыльями и расправил их в стороны, своей тенью стараясь вызвать в собеседнике животный страх. И это у него грандиозно получилось. Волков совершенно забыл о попытке его придушить и мог только пялиться на неведомую хтонь, теперь возвышающуюся над ним в полный рост.       — Что ты за… — только и смог выдавить он, — тварь?..       — Ты можешь изгнать меня только одним способом. — Воспряла потусторонняя сущность, победно выпрямив туловище. — Убив его. — Сделал он страшные глаза и расцвёл пуще прежнего. — Только тогда следующим моим пристанищем станешь ты. Или можешь мне найти новое тело. Но обязательно нужно дать ему истечь кровью на руках того, кого ты изберёшь. А там дело за тобой — успеешь ли ты спасти его, когда он потеряет почти всю свою кровь, или нет. Давай, — чужое тело приблизилось непозволительно близко, сразу хватаясь за то место, где находился солдатский клинок. — насади его, — бедро по-свойски толкнулось вперёд, а дыхание почти коснулось скул, — на свой большой нож.       Со свистом пролетевшего в воздухе железа терпение Олега лопнуло. Он сжал железную рукоять и в безумстве двинулся вперёд. Крылатый судорожно зашагал назад, сталкиваясь со стеной.       — Эй-эй! — заорал хтонический психопат, выставляя руки вперёд, как тут же его с грохотом опрокинули на пол.       В ответ он яросто зашипел и попытался махаться руками, но собственноручно заведённой им машине для убийств было на то решительно всё равно: он умудрился перевернуть мистического подонка на живот и оседлать того сверху, придавив коленями руки и с силой вдавливая голову в поролон:       — Серёга — не убийца. И я не позволю замарать его руки в крови.       — Да он уже в крови, бомжара ты тупорылый!!! — бился он как рыба на берегу. — И ты ничего, ничего с этим не сделаешь!!! Что ты собрался делать?! Меня под себя подмять решил, козлина?!       — Я тебя ненавижу.       — Взаимно, солнышко, а теперь отпустил меня!!!       — Я изгоню тебя из него. Ты — не больше чем демон.       — О, вам там и экзорцизм преподавали?! Да ты разносторонний профессионал!!!       — Мы уедем на море. И будем вместе, пока смерть не разлучит нас.       — Так он же бои!..       Не успела мерзкая птаха договорить, как аккурат в самое широкое место крыла за пределами тела на всю длину вонзился блеснувший на солнце клинок. Раздался первый громогласный визг, какой обычно издают обычные, например, лебеди. На лицо брызнул чёрный маслянистый сгусток, слишком горячий, чтобы походить на обычную человеческую кровь. Обух ножа, рукоять, пол и пальцы — всё утонуло в адской черноте, и Волков решил, что всё делает правильно. Он вытащил клинок и занёс его ещё раз.       — Ты больной! Больной!!!       Никто не собирался спорить. Он неизлечимо и бесповоротно болен. Болен верностью, отвагой и самой страшной и смертельной болезнью на планете — любовью. Лезвие вонзилось ещё раз. Затем ещё и ещё.       Ещё и ещё. Ещё. Ещё. Ещё.       Под ножом хрустели кости и мышцы. И Олег резал их, ломал, дробил рукоятью, лишь бы вырвать из сгорбленной многострадальной спины. Мудак под ним ржал в голос, махал руками и пытался пошлить, но всё летело мимо вместе с чёрными кровавыми ошмётками. Но с каждой минутой ему становилось чуть менее весело: скоро он начал крыть «мясника» последними словами и даже порывался дёргаться. Оставались последние нити мышц, и Серый будет свободен.       Он вновь посмотрит на него своими чистыми голубыми глазами на него, с ног до головы грязного и облитого кровью, только теперь уже не метафорически. Олег возникнет перед ним в своём истинном обличии, будто демон добрался и до него. Демон, кажется, даже пытался шутить на этот счёт. Чернота брызгала на стены, заливала собой пол, одежду и даже потолок.       — Верни его, пидрила пернатый! — в безумстве заорал Волков, уподобляясь своему ненавистному сопернику. — Верни мне его! Верни!       Лезвие работало безукоризненно, нарочито не касаясь спины, чтобы не причинять боль именно Сергею. Во что он превратил свою любовь своим отсутствием?       — «Всё будет хорошо», — говорил он тогда, отпуская Олега в дальний путь и не уточняя, что и для кого будет хорошо.       А Олег тогда прижимал к себе поникшую голову и гладил огненные волосы, бесконечно веря в его наивные и лишённые всякой конкретики обещания. Вышло то, что вышло: «хорошо» в масштабах погрязшего во грехах города, где на одного злодея стало меньше.       Тело захватили судороги. Казалось, ещё немного, и он откинется от боли. Было бы неплохо. Вцепившись в остатки крыльев, он упёрся ногой между лопаток. И со всей дури рванул крылья на себя.       Истошный крик прокатился по палате и утонул в её мягких стенах.       Совершенно не человеческий и похожий на сирену, он осел в каждом уголке и стыках между поролоновыми плитами. На руках, куртке, перчатках и даже ноже. Оглушающий, пронзительный и до противного искренний. Крик перетёк в плачущий болезненный стон, и наконец-то Птица перестал улыбаться. Его колошматило как при сильном ознобе, а из распахнутых жёлтых глаз градом катились слёзы. Олег устало выдохнул и вытер порядком взмокший лоб. Так ему и надо. Если бы было возможно, он бы отрезал ему что-нибудь ещё и выколол мерзкие глаза, предварительно и правда содрав с него лицо. Но так как тело всё еще принадлежало Сергею, он остановился. Каждый миллиметр рубашки на спине пропиталась чернотой, а из-под её рваных краёв высовывались остатки на удивление белых костей. Которые, зашипев, в скором времени скрылись в чистой, не тронутой ранами коже, а глаза закрылись. Волков замер в ожидании. Он перевернул тело лицом к себе, чтобы не видеть своих злодеяний, и с трепетом уставился перед собой. Веки слабо подрагивали, а мышцы расслабились. Неужели, получилось? Клинок с лязгом отлетел в сторону.       — Серёж? — ласковым шёпотом в неистовом волнении позвал он. — Родной? — и склонился низко над лицом. — Я здесь. Я люблю тебя. Мы уйдём отсюда вместе. Только ты и я. И уедем туда, где нас никто не достанет. Мы проживём долгую и счастливую жизнь. Серёж…       С каждым словом реакция становилась ярче. И Олегу даже показалось, что он услышал его. Оттого и начал вещать о своих самых сокровенных вещах. Как вдруг…       — Чё, не? — Снова этот отвратный смех. Снова ужасная улыбка на пол-лица, обнажающая все зубы. — Опять не вышло? Я же сказал, пока он не умрёт или не окажется при смерти, я не могу из него вылезти. Ты не сможешь меня изгнать, экзорцист ты детдоморощенный. Потому что я не демон. — Будто разгружал вагоны, он прикрыл взмокший лоб запястьем. — А ты… вроде и машина для убийств, а такую хуйню сопливую сморозил, просто пиздец.       — Ты сам сказал, что ты демон.       — К слову пришлось.       Поняв, что все его усилия снова прошли даром, парень без сил сел на полу и принялся стирать с себя пот и маслянистую черноту.       — Как же я ненавижу твою идиотскую ухмылку.       Пусть говорит, что хочет. Совершенно поебу, что он там себе думает. Признаться честно, тот молодой наёмник из поезда был гораздо более приятным собеседником, чем эта живучая богомерзкая тварь, искренне восхищаясь чувствами и признавая в нём не «сопливого», а отважного, верного и целеустремлённого человека. Даже жаль его.       — Ну так сдери её, не знаю. Срежь с моего лица. Давай же, Олег, ты это умеешь и любишь. Ха, ничуть не меньше своего «рыжика». Будто не террорист со стажем, а принц Диснеевский.       Диснеевский? Если так подумать, Птица всеми фибрами души ненавидел их лобызания и считал своим долгом в любой непонятной ситуации об этом напоминать. Что, если он в истерике и приступе отвращения возьмёт и сбежит в закат, крича, как ему противно? Гипотеза тупая. Идиотская. Просто сова на глобус. Но попробовать… стоило?       — У меня «есть идея получше».       Набрав побольше воздуха, Олег приблизился и пересел на бедро, склоняясь над ничего не подозревающим врагом.       — Эй, слышь, ты чё делаешь?! Меня хоть постесняйся, Дед Мороз бракованный!!!       Но Волков оказался быстрее, силой схватив брыкнувшегося парня за макушку и челюсть, и так, удерживая со всей имеющейся грубостью, быстрее впился в распахнутые в возмущении губы.       Птица пытался молотить по совсем потерявшему совесть солдату руками и ногами, но жгучая боль и скованные наркотиками мышцы едва ли позволяли делать это должным образом. А Олег, напротив, работал с такой самоотдачей, будто от качества его поцелуя как минимум зависела сохранность вселенной. Он силой раздвигал челюсти и проходился языком по губам, стараясь миновать опасные зубы, когда же становилось совсем плохо, целовал уголки губ, нос и скулы. Касался места под подбородком, ушей, висков, для пущей убедительности каждый раз отстраняясь с громким мокрым звуком, чтобы у беса совсем снесло башню. Удары сыпались на спину, поясницу и даже задели бока.       — Кончены-ы-ый!!! — только и мог беспомощно вопить Птица, уже ощущая всеми зацелованными частями тела, что проиграл эту битву вчистую.       На всякий случай, ту руку, какой держал свою жертву за макушку, он запустил в больничные брюки. И правильно сделал: выдержать такое откровенное издевательство оказалось просто невыносимой пыткой. Наконец, конвульсии начали затухать. Тело обмякло в руках, совершенно теряя волю.       Олег взволновано отстранился, сразу же вглядываясь в любимое лицо. Обе руки перетекли на плечи.       — Ты здесь?       — Олег?.. — Ответ поступил далеко не сразу. И всё же из-под тяжёлых век на него с трудом посмотрели те самые желанные голубые глаза.       От их вида Олег почти был готов зарыдать. Но к счастью или сожалению, сдержался, вымученно улыбнувшись и кивнув.       — Да, родной, — пальцы ласково прошлись по щеке, — это я. Я пришёл за тобой.       Несчастный взгляд то и дело терял фокусировку, расплываясь по всему пространству палаты, и всё же Сергей пытался разглядывать нависшего над ним и силясь что-то сообразить. Он дотронулся до скул и повёл к виску, точно проверяя, что тот ему не кажется. Дабы не осталось сомнений, Олег перехватил ладонь и ласково поцеловал выступ мышцы большого пальца. Кажется, это действие даже отозвалось в его партнёре в виде сокращения мимических мышц. Совершенно беспомощен. Стоило об этом подумать, как Волкова с усилием подтолкнули за затылок и жадно примкнули к губам. Да уж, с этим человеком стоило быть начеку.       Как же не хотелось отстраняться. Воспоминания захлестнули с головой, вытесняя мысль о том, что им нужно как можно быстрее отсюда слинять.       Поезд, ночь. Они куда-то ехали вместе с экскурсией ещё будучи воспитанниками детского дома, и, о, чудо, им досталось одно купе на двоих. Когда они наконец остались наедине в одной комнате, а не на чердаке или в кладовке, скрывая зацелованные губы от зоркого глаза педагогов. Тогда-то ими впервые овладела страсть, и юношеский максимализм позволил им ласкать друг друга всю ночь напролёт. Открывая новые горизонты себя и ближнего, они, помнится, совсем забыли о времени и о том, что с первыми лучами солнца должны полные сил стоять на вокзальной площади и встречать рассвет южного города. Уже потом Олег проговорился, что поменял свой билет с одноклассником и полгода решал за него химию. Лишь бы только провести с ним эту ночь и наконец сбросить оковы обоюдного стеснения.       — Разумовского с Волковым… — Сказал наутро сопровождавший экскурсию смущённый учитель музыки невзначай в кабинете директора. — Больше в одной комнате не оставлять…       Также как и тогда Сергей льнул к нему всем телом, пытался быть везде и сразу, и был активен и жаден как никогда в своей жизни.       — Серёж… — говорил он, но его упрямо игнорировали, забираясь руками под куртку, а затем и футболку, источаемым холодом вызывая рой мурашек. — Серёж, не здесь. Когда мы выберемся, я обещаю, я сделаю всё, что ты захочешь и даже больше. Но сначала нужно отсюда убраться и привести тебя в чувства.       — Нет, не уходи, прошу тебя! — взмолился потерявшийся в событиях молодой человек, прижимаясь лбом к шее и сжимая футболку на груди. — Я не хочу, чтобы этот сон заканчивался. Не хочу, чтобы ты снова исчезал…       — Теперь всё по-другому. Я ни за что не оставлю тебя.       — Нет, ты исчезнешь, как только я открою глаза. Так всегда происходит с тех пор, как этот майор заточил меня сюда. Поэтому… пожалуйста, целуй меня без остановки. Пожалуйста!       Когда Олег вообще мог позволить себе противиться его прихотям? Как быстро закончится миг спокойствия, и в палату нагрянут врачи? Как далеко они смогут зайти? Стоило ли снова пойти у него на поводу и не дожидаться похода в убежище?       Он опустился на локти и прижался настолько тесно, насколько мог, вызвав в партнёре довольный выдох. В ответ Сергей приподнял таз, вызывая давление и побуждая к активным действиям. Опасность ушла на десятый план. Лодыжки коснулись внутренней стороны бёдер, а куртку требовательно потянули прочь с тела, чему никто не планировал противиться. Волков послушно стянул с себя мешающее облачение и отбросил его в сторону, вернувшись к услужливо подставленной шее.       Наградой стал рваный выдох и ненавязчивые поглаживания на лопатках и пояснице, стремительно перетекая к подвздошным костям и очерчивая их большими пальцами. Настроен решительно. Задрав хитровыдуманную больничную рубашку, Олег стал одаривать вниманием солнечное сплетение и ключицы, после чего потянулся вниз, не отрываясь от испещрённой синяками от уколов кожи ни на миллиметр. Выдохи стали всё громче.       Когда он впервые услышал его протяжный стон, утонувший в жарком купе, помнится, его крыша впервые в жизни попрощалась с реальностью, и именно тогда родилась его патологическая волчья преданность.       Оставалось пару миллиметров до резинки брюк, как Сергей требовательно потянул его обратно наверх. И Волков с радостью вернулся, запечатлев мимолётный поцелуй на губах. Как вдруг получил невероятно мощный удар в челюсть. Из глаз почти буквально посыпались искры. Когда темнота перед ними рассеялась, Олег схватился за больное место и постарался быстрее посмотреть на своего возлюбленного.       — Всё, хватит тебе! — Взъерошенный, падла, Птица, дополнительно пихнул его ногой, быстрее отворачивая от себя. — Ну вы ещё потрахайтесь тут! Вот зайдут сюда санитары, а вы тут оба с голыми задницами. Некрасиво!       — Какого хера?! — от крика или удара, кожа треснула и отозвалась подтёком крови по подбородку.       — О, всё-таки решил выслушать меня? Только я уже всё сказал, не буду распинаться ещё раз. — На всякий пожарный Птица выставил вперёд ногу, которую Волков яростно отпихнул, но в остальном, к счастью, остался неподвижен. — Мы превратим жизнь мудака-Грома в ад. А затем ты и Серёжа сбегаете в закат, держась за руки. Тебе же нравится тискать его за ручки, да? Как забавно. — Его вновь понесло, и он ещё раз попытался защититься плохо слушающимися ногами, от смеха запрокидывая голову. — Ещё забавнее было, когда он думал, что я это ты и вы трахаетесь. Как же нелепо это наверное смотрелось со стороны! Вот умора!!! Аха-ха! — ржал он будто под неистовыми спидами. — Но ничего, вот угандошим сотенку-другую людей, и пойдёте воплощать свои стрёмные желания в жизнь. Не всё же Серёже с воздухом сношаться.       — Какой у тебя план?       — М-м? — он так просто согласился? — Какой хороший пёс. Это будет «игра». Мы поиграем с ним, как с мышкой. Будет пищать и позориться на весь город.       Он болезненно передёрнул лопатками.       — Пёрышки жалко?       — Новые отрастут.       — У тебя уже всё готово?       — М-м, нет. Только часть.       — Мне к тебе что, постоянно таскаться?       — Нет. Но ты же всё придумаешь, да? На всё остальное нужны большие деньги. — Хтонический урод приподнял голову и начал оглядываться. — Дай что-нибудь, на чём можно написать.       Не выискав ничего путного, он кое-как притянул к себе армейскую куртку, разложил её внутренней стороной кверху и, обмакнув пальцы в чёрную жижу, принялся выписывать какие-то буквы. Но его «чернила» быстро сохли, поэтому, пробормотав что-то неразборчиво, он совершено нагло мазнул по лицу Олега со всё ещё текущей кровью и радостно возобновил своё дело. После чего с чувством выполненного долга протянул свои шизоидные письмена адресату.       — Ты что задумал?       — У Серёжи остались кое-какие не арестованные сбережения. Вот тебе номер счёта и способ их снятия. А ещё кое-какие соображения насчёт нашей «игры».       Волков дёрнул руки назад.       — Я не буду у него ничего брать.       — Тц, какой ты тупой, вафлёр. Тебе нужны эти деньги. Без них ты себе даже метро не сможешь позволить. Давай бери.       Но Олег снова упрямо откинул куртку от себя:       — Ты используешь это против меня, да?       — Конечно. — Ответили ему самым искренним образом. — Но ты же успеешь начать оправдываться раньше, чем Серёжа обнаружит, что его ограбили?       Следующим на очереди на салат станет этот урод. Олега почти трясло от злости. И от осознания того, что он абсолютно прав. У него просто нет выхода. Он нервно закивал, скомкал свою вещь, хотел бросить, потом, подумав всё же напялил её на себя и хрустнул шеей. Если бы у мудака остались перья, он бы радостно ими зашевелил.       — Нет, — внезапно Олег схватил его голень и дёрнул на себя, отчего тот завалился на спину, — пошёл-ка на хуй. Я просто вырублю тебя и утащу отсюда.       — Помогите!!! — как абсолютно неожиданно, истерично и с огромным удовольствием, внимательно смотря в исказившееся от жути лицо, Птица завопил во всё горло. — Помогите!!! Помогите!       А за дверью палаты как назло раздались стремительные шаг. Волков в ужасе вытаращил глаза: за какие-то десять-двадцать минут, что он провёл здесь, они ругались, орали как не в себя в прямом смысле чаечкой, стонали, в конце концов! — и врачи очнулись только сейчас.       — Время истекло. — Ублюдок снова расцвёл. — К тому же, это ведь дурдом. Все привыкли к крикам. Реагируют только на «помогите».       — На исполнение твоего плана уйдёт огромное количество времени!       — Ага. Месяцы. Может, год. Но ты же справишься, м?       — Ты собрался ещё год тут торчать?!       Дверь уже пытались взломать. Оказывается, когда заходил, он каким-то образом успел подпереть её второй киркой. Даже не заметил.       — Найдёшь мне новое тело. Не хочу больше видеть как вы совокупляетесь. Мерзко. И я отдам тебе твоего принца.       Плотное железо уже начало поддаваться.       — И на эти сбережения возьми себе что-нибудь пожрать и сходи в парикмахерскую. Выглядишь отвратительно.       Настоящий, животный страх охватил всего Олега Волкова с головы до пят. Тот, кто должен был быть изгнан, сиял в победном триумфе, расслабленно сложив локти на коленях.       — Беги, Акела, беги. — Пропел он, глазами указывая на вентиляцию. Будто опомнившись, Олег трясущимися руками выхватил из-за пояса верёвку с утяжелителем и, не помня себя, замахнулся ей вверх. И даже не успел понять, как вообще оказался наверху. — И смотри, — закричали ему вслед, — не промахнись. Ведь влюблённый волк уже не хищник!       Это выражение лица будет преследовать его в кошмарах ещё пуще обиды самого дорогого человека на планете.       Дверь наконец-то сдалась, и в палату ввалилась доблестная охрана и два насквозь перепуганных доктора. Пациент сидел как ни в чём ни бывало у стены, без интереса изучая однотонный вид из скованного решёткой окна. Вошедшие же ахнули с разницей в полмгновения, оглядывая чёрные потёки буквально на каждом квадратном миллиметре, необъятную кучу из перьев и правую руку Разумовского, по запястье испачканную в человеческой крови. Никто не мог отважиться произнести ни слова.       — Вениамин Самуилович… — скоро обеспокоенно залепетали они. Названный доктор возник на пороге в считанные минуты, почти не удивляясь увиденному, а наоборот, обрадовавшись точно подарку на новый год.       Мужчина тактично выставил ассистентов в коридор, а сам плотно затворил дверь.       — Кто-то попытался «изгнать» Вас?       — Да, — прыснул Птица, — он пришёл за ним, этот цепной пёс — О-л-е-г. Даже не представляешь, через что мне пришлось пройти, чтобы впихнуть ему мой план.       — Замечательно, очень быстро, — мужчина покачал головой. — Как я вижу, ненависть к этому человеку придаёт Вам поистине огромную силу. Это замечательно. Прекрасно. Очаровательно. — Кивая сам себе, врач приоткрыл дверь, но тут же закрыл её обратно. — Ваша новая камера будет оснащена зеркалом и камерами наблюдения. Психику Сергея это окончательно убьёт, но у Вас появится возможность осуществить задуманное. И, Вы ведь помните, что в случае раскрытия… я ни при чём?       — Конечно, лепила. Ты паинька.       Улыбнувшись в усы, мужчина пригласил в комнату трясущихся от ужаса людей, после чего, состроив серьёзное выражение лица, сурово приказал подготовить пациенту новую «камеру». Переглянувшись, кудрявый охранник вместе со своей губастой напарницей по стенке покинули помещение.       Оставшись в одиночестве, он наконец-то смог расслабленно растянуться на полу. Но спина отозвалась резкой болью, будто её долго секли плетьми. Чёртов Волков.       — В дуршлаг превращу.