Ты не одинок, Дайн

      — Дайн? Снежинка кружится, вьётся по ей одной ведомой линии безмолвного танца снегопада и, в конце-концов, уютно устраивается среди светлых прядей цвета пшена.       — Тебе не холодно? Снежинка медленно тает, оставляя на память о себе лишь крохотную каплю воды. Но её место совсем скоро занимает ещё одна снежинка, затем ещё и ещё: так и сменяют друг друга снежинки, будто караул несут или же сплетаются в неведомый узор на растрепавшихся волосах.       — Дайн... Голос за спиной начинает звучать как-то обеспокоенно и встревоженно. Но ответом на имя звучит лишь тишина, и её прерывает звук удаляющихся шагов. А снежинки всё кружатся и кружатся, уже переставая таять среди светлых прядей и замирая в своём первозданном кристаллическом виде. На деле, снежинки остаются прохладными каплями везде, куда только попадают — на плечи, поникшие печально, на руки в тёмном свитере не по размеру, на ладони, побледневшие на холоде и мёрзнущие только больше от вальса снежинок, на лоб, проглядывающий под спутанной чёлкой.       — Чайник скоро вскипит. И совсем неожиданно ощущение прохлады, начинающее сковывать всего Дайнслейфа, что сидел у открытого окна поздним ноябрьским вечером, прерывается: плечи ласково укутывают пледом, накрывая бережно, едва ли не благоговейно. Лишь сейчас Дайн поднимает голову, поднимая брызги растаявших снежинок на волосах, и оборачивается назад. А позади...

Тепло родного дома в обшарпанном общежитии. Тепло семьи в одном человеке. Тепло... необъяснимое, неизвестное, но согревающее лишь одним своим видом.

Пепельные пряди чёлки смахивают вбок лёгким кивком головы, открывая бирюзовый взгляд. Слегка усталый, но совсем несравнимо с напрочь потерявшим искру жизни взором лазуритовых глаз Дайнслейфа. Да и на лице мягкая, несколько печальная, но всё же улыбка. Хальфдан слегка склоняет голову, но больше не прерывает тишины, позволяя Дайну делать с ней всё, что заблагорассудится — прервать ли, или же молча принять заботу, оставаясь в одиночестве и дальше.       — Спасибо, Хальф. Голос ещё более тяжёлый, чем весь вид Дайна, но и в нём сквозит тепло едва заметно. И ответная улыбка Хальфдана становится ещё теплее, ещё более греющей, хотя казалось — куда больше? Не всё так плохо, не всё пропало. И стоит Дайнслейфу вновь повернуться к окну, безразлично наблюдая за снежным вихрем, как на плечи, укрытые пледом, осторожно кладут ладони — сначала робко, будто предупреждая, а затем смелее, и через несколько мгновений Дайн оказывается в лёгких объятиях. Он никогда не признается ни Хальфдану, ни самому себе, как сильно любил это согревающее чувство, как нуждался в этом простом жесте нежности, словно жаждущий ждал глотка воды, как легко это успокаивало его, прогоняя все тревоги прочь. Не признается и сейчас, что объятия Хальфдана давно стали его самым любимым местом на всей Земле. А Хальфдану признание и не нужно — так и стоит позади видавшего виды стула, обнимая Дайнслейфа по-особому нежно, кладёт голову на слегка влажные от подтаявших снежинок светлые волосы и глаза прикрывает. Да и слова не нужны совсем. Хальфу прекрасно известны причины такого состояния — работы у старосты невпроворот, пьёт все соки из Дайна не хуже упыря изголодавшегося, а ведь никто не отменял и обычную работу, не говоря уж о семейных дрязгах. Кажется, что-то со старшим братом... В подробности Хальфдан предпочитал не вдаваться — если Дайнслейф захочет, то поделится сам. Где-то в комнате кипит чайник. А они так и молчат, грея друг друга своим теплом. В какой миг прохладная ладонь Дайна оказывается сверху на сцепленных в замок пальцах Хальфа, они не знают. Теперь снежинки падают на них обоих и тают, не оставляя и следа. Вечер неизменно клонится в ночь, укутывая прохладой двух студентов, и, наконец, Хальфдан слегка касается губами виска сквозь светлые пряди. Это был своего рода сигнал — и, будто по команде, Дайнслейф отпускает чужие ладони, позволяет подняться, а сам взгляд, до того прикрытый, чтобы насладиться безмолвной компанией как следует, возвращает к снегопаду, что замедляется, позволяя вдоволь налюбоваться переливающимися в отблесках фонарей снежинками. Мешки под глазами осунулись, пролегать стали морщины меж бровей, но Дайн не обращает внимания на свою мимику слишком давно — это было последним, что его беспокоило. И кажется ему, что со снегопадом, непрекращающимся, верным, все тяготы возвращаются к нему столь же верно и столь же неотступно.       — Дайн, чай. И эти два простых слова пробуждают Дайнслейфа от кошмара, в который он впал сам. Он поворачивает голову на голос, одновременно выпрямляясь на стуле, чтобы освободить место на подоконнике, и тут же перед ним ставят чашку горячего чая. Пар вьётся струйками вверх, перебивая снегопад, согревает воздух вокруг, и, дав полюбоваться ещё немного, Хальфдан закрывает окно. Время хандры подошло к концу. Совсем скоро они будут сидеть и болтать, как ни в чём не бывало, за горячим чаем, обсуждая на свете всё, что только можно. И наверняка проведут полночи за разговорами тёплыми, душевными, греющими не хуже чая, согреют друг друга так, как умеют только они. Перед сном неизменно лягут в обнимку, сонно оставляя невесомые поцелуи на щеках, а пока... Руки Дайна обнимают кружку, греясь. Тишина никуда не исчезает, но из леденящей одинокой она становится понимающей и уютной. Её есть, с кем разделить.       — Ты не одинок, Дайн.