Воспоминание

      По большей части, именно она виновата в том, что ненавидит его.       Когда президент сказал сыграть влюбленных молодоженов, Китнисс не справилась, когда приказал вещать о счастье и благодарности Панему за жизнь, она не смогла. Поэтому уже год развлекала капитолийскую знать своим присутствием.       Каждый вечер она заучивала гребаные карточки с нескончаемым потоком предложений, в которых было написано, что нужно говорить. Теперь Китнисс знала их наизусть. И в каждой было это треклятое имя — «Сноу, Сноу, Сноу, когда же уже пойдет снег, чтобы его окропила твоя или моя кровь?». Китнисс перестала ненавидеть президента, больше обращалась к истокам — к себе. Пит жил в двенадцатом, Примроуз и мама здоровы, а это главное. Гейл пытался заботится о сестре, как о своей. Им всем там лучше без Китнисс, приносящей разрушающую все миры революцию.       Тем вечером, когда они с Питом прибыли на праздник в честь тура по всем дистриктам, в доме Сноу, Китнисс увидела взгляд президента, так и говорящий: «Не верю». И она понеслась по коридорам мимо его стражи в кабинет, стояла, запыхавшаяся, у дверей, что-то невнятно бормоча. Он сделал ей замечание, и Китнисс заговорила громе.       Тогда он услышал Сойку-Пересмешницу, и они заключили пари. Продержится пять лет в Капитолии под его началом — будет свободна. Он сотрет ее имя отовсюду, и все забудут о девочек-подростке, взорвавшей систему. Ей не нужен был переворот, ей не хотелось быть символом борьбы. Девушка желала вдохнуть полной грудью безопасность, ощутить на вкус, как пахнет прошлое, где не было железного запаха, окровавленных рук и смертей за плечами, где лук стрелял в дичь, а не в сердце противника, где не было чертового Кориолана!       Китнисс ударила кулаком по твердому стеклу, и оно отдало болью в пальцах. Девушка прижала лоб к холодному стеклу и прикрыла глаза. Гремящее небо отзвучало в очередной раз, и блеснула следующая молния. Зачем он позвал ее в такой вечер? Когда небо надрывается, окропляет все живое колючим столбом ливня.       Китнисс давно не появлялась в его обществе вот такой, обычной. Не с марафетом на лице и голове, делающими ее его ровесницей. Ей клеили километровые ресницы, рисовали чуть ли не второе лицо, чтобы все могли насладиться яркими перевоплощениями бунтарки. И, к сожалению Эвердин, капитолийцам они не надоедали ни на йоту.       Дверь за спиной тихо захлопнулась, Китнисс провела нарощенными ногтями по стеклу, не желая поворачиваться. Когда это началось? То, что между ними? Она не знала. Сначала были снисходительные подачки с его стороны, ленивые угрозы человека, свойственные его положению, потом все больше внимания на вечерах, неуместные двусмысленные разговоры про справедливость.       Кориолан словно что-то искал в ее мнении, речах, кого-то? Пробовал и смаковал на вкус воспоминания, пытался что-то создать и тем самым обратил ненависть в странные сны в голове Китнисс. Она видела, как он целует ей руки, а потом толкает на парадной лестнице, и она с переломанными костями смотрит наверх, а там все друзья, семья… Потом были сны с поцелуями, что дальше — когда он в реальности посмел коснуться ее, сделать малейшее движение, заколов волосы розой, — лучше произносить не стоит. Сны превратились в навязчивую идею, вечные размышления о собственных чувствах. В жизни ничего не чувствуя к человеку, лишь тень страха, боязни ошибиться перед ним, во снах видя совсем другое, начинаешь путаться.       — Погода впечатляет, правда? — Он в костюме красноватого оттенка встал подле Эвердин, но смотрел не на нее, а на дождь. — Гром с ливнем напоминают о неспокойном времени, когда вместо него звучали залпы оружия. А вместо ливня — шелест мятой одежды от падающих тел. Местами крики.       — Вы слишком молоды для того, чтобы помнить войну. — Небрежно, как и всегда, ответила девушка. Они не смотрели друг на друга.       Китнисс пыталась сделать вид, что ей все равно на него, что она независимая, стойкая, а Сноу просто смотрел на дождь, ему, в отличие от нее, действительно было все равно. Он собирал в кучки пепел, оставшийся ему под конец жизни. Президент уже ничего не мог дать Капитолию, а его род, за благополучие которого он так сражался, угас на глазах. И не останется ничего после его смерти, даже пепла, который он так бережно хранит в воспоминаниях.       — Но я помню. — Кориолан хмыкнул, и в глазах мелькнула тень пережитых лет. Эвердин выпрямилась. На ней кожаные штаны, ботинки и водолазка с длинным рукавом, куртка-топ. Ей одновременно комфортно и неприятно психологически быть одетой таким образом перед ним, богачом, по ее мнению никогда не знавшем бедности. — А вы что-нибудь помните?       — М? — Девушка обернулась к нему, обнимая себя. Стало непомерно холодно, когда он вошел в кабинет.       — Вы что-нибудь помните, Китнисс? — Его рука неспешно взметнулась и оказалась у ее лица, как и месяц назад. Но теперь они были одни, не среди множества людей, и жест был намного интимнее. Пальцы Кориолана задели ее висок, проводя по коже до того момента, пока кудрявая от дождя прядь не спряталась за ухо.       — Что я должна помнить? — Она одернула себя, разрушая молчаливую фермату чувств между ними. Кориолан отмахнулся, отвернувшись от нее. Китнисс думала: президент говорил о Голодных Играх или об еще одной нравоучительной беседе в их прошлом, но на его глазах залегло что-то много дальше, глубже.       Эвердин вздохнула, не понимая, зачем она вновь понадобилась ему в такую погоду. Президенту пришлось привлекать столько сил, чтобы ее привезли к нему в дом, задействовать приближенных. Она промокла и пришла спросонок, прямо из изнеженной и полюбившейся за год постели.       Девушка уперлась взглядом в пол и не заметила, как президент наклонился, совсем низко. Настолько, что она подумала, что сейчас произойдет удар лбами, но он явно сумел рассчитать точное расстояние до другого места.       Тело Эвердин дернулось в его сторону, когда крепкая мужская рука притянула ее к себе. Девушка ударилась о чужого, совершенно далекого ей человека телом, так близко, что закрыужилась голова. Всем телом он заставил ее впечататься в себя, каждый кусочек через одежду прочувствовал тепло и энергетику мужского тела.       Это было лучше, чем во сне, страшнее и… Нет, это не было неприятно. Особенно, когда запах розы на его груди распространился на кончике носа, а на языке появился привкус сладкого вина. Влажные губы обхватили ее маленькие. Палец Сноу задержался на подбородке девушки, нажимая на него, рот приоткрылся, пропуская мужчину для более откровенных ласк.       Китнисс дернулась от него в сторону, почувствовав прикосновение к языку. Он слишком глубоко проник, в саму суть личного пространства. Эвердин почувствовала чересчур много недозволенного, того, что ей не принадлежало — чужие руки и поцелуи, не ее мужчина, не ее жизнь.       Капитолий и Дистрикт 12 столкнулись в одном поцелуе, и Панем почему-то их не остановил.       Кориолан еще крепче сжал девушку в тисках, вдавив ее в стекла окон. Он перестал сжимать талию, расположив руки по обеим сторонам от головы. Мужчина был везде, словно обцеловал все лицо, но орудовал лишь губами. Дыхание сперло от тесного контакта и того, как сильно он прижал ее. Она и не собиралась делать вторую попытку к бегству, боязливо помогая президенту передвигать свои губы. Под конец, почувствовав, что дело близится или к завершению, неловкому разговору, или к продолжению, Китнисс сжала за его плечи и обхватила нижнюю губу Сноу в поцелуе. Перевернулось нутро от собственной вольности, и президент отпустил ее.       Эвердин метнулась в сторону и упала в его кресло у стола. Она уперлась носом в кожаную спинку и зажмурила глаза. Сердце стучало в ушах, а живот налился кровью от желания. Ей было до ужаса страшно и стыдно.       — Китнисс… ? — Сноу оказался совсем близко, у стола. Девушка, опираясь о подлокотник, подняла на него взгляд.       — Теперь это тоже входит в ваши условия? Спать с вами, целовать вас? — Она говорила с отвращением, для себя, для того, чтобы убедиться — ненависть еще есть, он ее заставил! Но лицо президента не дрогнуло, он отошел на пару шагов, чтобы девушка могла уйти.       — Нет. Это последствия, которые вы, мисс Эвердин, можете принять, а можете проигнорировать. С моей стороны на вас никакого давления не будет. — Они обернулись к окну, вспоминая, как он больно дернул ее туда, не давая вырваться из поцелуя. — Вы можете идти.       Значит, звал для этого. Китнисс коробило от воспоминаний, но тело, то ли прельщенное лаской, то ли заболевшее от одиночества, просило о помощи. Умоляло Эвердин откликнуться хотя бы на одно удовольствие в этом отвратительном месте. Использовать, улучшить качество жизни, насладиться возможностями.       Девушка вскочила с места и побежала в сторону президента. Краснея, не смотря ему в глаза, только на белую розу в нагрудном кармане, девушка толкнула его в грудь. Кориолан поддался и пошел назад, сел на диван. Она забралась сверху, почувствовала руки на талии… ниже и прикоснулась к губам врага.