Яд

      Канда не знал наверняка, когда всё это началось. Когда всё вокруг вдруг стало алым и изумрудным, когда он начал замечать фальшь в улыбках этого человека. Когда в груди начало болезненно сдавливать каждый раз, как только он оказывался рядом с ним. Или когда оставался один в своей комнате, во тьме ночи. Он не знал...       Нет. Дело было не в этом.       Он не хотел знать. Не желал мириться с этим.       Но как бы сильно он ни старался не обращать внимания на терзавшие его разум мысли, игнорировать боль в горле ему не удавалось. Всё словно угрожало... выплеснуться наружу.       На полу под ним, сияя в мягком лунном свете, лежали розовые лепестки. Горло Канды пылало огнём.

***

      Лави не знал наверняка, когда всё это началось. Когда длинные чернильно-чёрные волосы, глаза цвета штормовой синевы и вечно нахмуренные брови внезапно пропали из вида. Он не знал, когда знакомая фигура начала стремительно исчезать из поля зрения, как будто убегая прочь.       Рациональная сторона его натуры подсказывала ему: что-то не так. Что-то было... неправильно. Однако другая часть его личности, беззаботная и расслабленная, уверяла его, что так было всегда. Ничего нового, обычная, привычная отстранённость Канды. Тот ведь всегда избегал его, просто теперь — немного чаще, чем раньше.       Лави смог с уверенностью прийти лишь к одному выводу: к настоящему моменту ему уже не следовало бы так удивляться непредсказуемому характеру Канды.

***

      Миссия выдалась изнурительной. Повсюду — бесчисленные разрушения, акума, смерть. Он не может оплакивать слишком многих.       По возвращении в Орден Лави первым делом сбегает от Книгочея. Он говорит ему, чтобы тот отправлялся с отчётом к Комуи без него. Говорит, что плохо себя чувствует. Что ему нужно прилечь и отдохнуть, в противном случае он потеряет сознание. Это ложь лишь наполовину. Он знает, что и старик это понимает — хотя, возможно, и задаётся вопросом о том, почему его ученик не говорит о том, что на самом деле ему нужно взять себя в руки, избавиться от звенящих в ушах испуганных криков, вони разлагающейся плоти, образов крови и пепла. Всего того, что впоследствии должно остаться лишь ночными кошмарами.       Дойдя по полутёмным коридорам до их с Книгочеем комнаты, он на мгновение останавливается перед дверью: его внимание привлекает звук другой открывающейся двери через несколько комнат от их. Взгляд синих глаз встречается с его взглядом, однако обычной реакции отторжения со стороны Канды не следует. Лави натягивает на лицо свою привычную маску, приближаясь к нему, однако от него не ускользает неуверенность в облике Канды. Не ускользает чужое, пусть и старательно скрываемое, удивление и ладонь, вновь тянущаяся к дверной ручке. Принимаясь по обыкновению болтать без умолку, Лави не упускает из виду нарочитую пренебрежительность в поведении Канды. Не упускает из виду, что чужой мрачный взгляд устремлён не на него, а в коридор позади.       Но Лави делает вид, что не замечает всего этого.       Это оказывается ошибкой, приведшей к непредвиденным разрушительным последствиям.

***

      В следующий раз он замечает это несколько дней спустя на севере Франции. С того момента, как они снова встретились в кабинете Комуи, и до конца задания Лави так и не смог постичь тайну Канды. Подведение итогов миссии и неизбежность их партнёрства усилили установившееся между ними странное напряжение. На этот раз он особенно остро чувствовал угрюмый взгляд Канды за своей спиной — несмотря на то, что прежде они уже работали в паре сотни раз.       Лави полагал, что к тому времени, когда они будут покрыты кровью и по́том, всё вернётся на круги своя. Но даже Книгочей не смог бы с точностью предсказать поведение экзорциста, сражающегося в трёх футах от него. План был глупым, безрассудным и вёл их на верную смерть. Лави сражался с акума первого и второго уровней, Канда же — самоубийство чистой воды! — с третьим уровнем. У них не было времени на споры — акума стремительно множились со всех сторон, — поэтому Лави лишь мысленно молился неизвестному ему богу, надеясь: Канда знает, что делает.       По окончании битвы Лави сплёвывает горькую кровь и ждёт, пока осядет дым от разлетевшихся вокруг обломков. Знакомая фигура одиноко стоит в центре, грудь лихорадочно вздымается и опускается. По чужому лицу стекает кровь, но даже сквозь её багрянец Лави замечает тёмные, пронзительно-синие глаза, сверкающие от струящейся по венам жажды убивать.       Он окликает Канду, однако никакой реакции не следует. Заставляя свои ноги двигаться вперёд, Лави подходит к измученному напарнику и осматривает того на наличие серьёзных повреждений, мгновенно цепляясь взглядом за глубокую рану на боку. Он вновь обеспокоенно зовёт его, но юноша словно впал в транс из-за того, что оказался на волосок от смерти. Осторожно, словно беря в руки бомбу, Лави сжимает плечи Канды и понижает голос.       — Юу?       Тёмные глаза расширяются при звуке низкого голоса совсем рядом, от осознания чужой близости. Плечи под хваткой Лави начинают дрожать ещё до того, как он отпускает их. Канда резко отступает, прячется в дыму, исчезая из поля его зрения.       Оставшийся стоять на месте Лави слышит мучительный кашель и рвотные позывы.

***

      По возвращении в штаб-квартиру Лави благополучно пропускает слова смотрителя мимо ушей. Он знает, что то же самое делает и мечник, стоящий в футе от него. Да, они были безрассудны, глупы и слишком готовы ввязаться в перетягивание каната между жизнью и смертью. Понимая, что оба юноши его не слушают — подобные речи для них далеко не в новинку, — Комуи вздыхает и отпускает их. Лави почти что сочувствует ему.       — Что всё это значило, Юу? — спрашивает Лави, как только они оба выходят из кабинета. Канда бросает в его сторону короткий взгляд и молча разворачивается, направляясь обратно в свою комнату.       Если и было какое-то объяснение, которое Лави мог придумать относительно дерзости Канды, решившего использовать столь безрассудную стратегию, так это то, что последнему не пришлось бы в случае чего видеть его гибель. Быть может, Канда сделал это для того, чтобы они не пересеклись на пути к смерти.

***

      С момента кровопролития во Франции минуют месяцы. И чем больше проходит дней, тем явственнее Лави чувствует, как мечник расплывается, растекается, точно чернила на бумаге. Запись, которую он больше не мог понять.       Он отчаянно пытается вспомнить, в какой момент Канда начал превращаться в стремительно ускользающую от него тень. Однако даже это не даёт ему ни малейшего представления о том, что в итоге сделало ситуацию такой, какая она есть. Перемена в поведении мечника оказалась незаметна для всех, кроме Книгочеев. Ещё одна мысль, осенившая Лави, — Канда избегает лишь его. Вопросы вихрем проносятся в голове — что, когда, почему?       Почему?       Лави не понимает собственного влечения к этому экзорцисту. Тяги к человеку, которого он даже не может назвать другом, к человеку-загадке, созданному мутными водами...       Старик был бы в ярости. Лави мысленно смеётся над иронией происходящего. Он прекрасно знает о механизмах, которые запускаются в голове Книгочея каждый раз, когда мечник оказывается рядом. У самого Лави есть бессчётное число вопросов, требующих ответов. Однако в глубине души он не хочет, чтобы с ситуацией справлялась его сторона, являющая Книгочеем-младшим. Он не хочет, чтобы Канда избегал его ещё больше.

***

      Когда они сталкиваются в следующий раз, Лави не упускает шанса скользнуть прямо к нему.       Деревянные палочки, зажатые в гибких пальцах, бездумно ковыряют успевшую остыть лапшу, но та остаётся нетронутой. Прошло почти полчаса с тех пор, как Лави присоединился к Канде за обедом. Тот явно помрачнел, когда он сел перед ним. Лави заканчивает со вторым блюдом, хотя нежелание Канды съесть хоть немного не слишком способствует пробуждению аппетита.       Отодвинув тарелку, Лави подпирает подбородок ладонью и вздыхает.       — Она не исчезнет, если ты не начнёшь есть, Юу.       Канда наконец поднимает на него глаза, но тут же отводит взгляд в сторону. Как подметил Лави, за последние несколько дней это вошло у него в привычку. Кажется, теперь Канда говорит ещё меньше, чем обычно, — и слова, слетающие с губ Лави, просто пролетают мимо него.       Лави не следует волноваться об происходящем. Однако всё это ему не нравится.       Ещё одна вещь, которая ему не нравится, — это изменения во внешности Канды. Он стал бледнее, даже похудел. Темнота в его глазах и под ними такова, словно он смотрит в безжизненную пустоту, в которую отчаянно не желает погружаться. Лави помнит, как его внимание привлекали алые и мягкие на вид губы, когда они оба были относительно близки. Теперь же эти губы бледные и сухие, — и Канда кусает их каждый раз, когда выглядит встревоженным и хочет уйти.       Канда так и не подносит палочки для еды ко рту, поэтому Лави принуждает его сделать это, беря за руку и двигая ей вместо него. Он не ожидал столь бурной реакции: словно обжёгшись, Канда рывком выдёргивает руку из его хватки. Палочки для еды с громким стуком падают на мраморный пол.       Длинноволосый экзорцист резко поднимается со своего места и, как обычно, исчезает.

***

      Канда почти не выходит из своей комнаты без необходимости. Вскоре это начинает замечать и Линали, и именно тогда Лави в полной мере осознаёт, насколько разительны произошедшие с Кандой перемены. Будучи заботливым другом, каковым он всегда стремился быть, Лави стучит в дверь мечника, пытаясь привлечь его внимание — всю неделю, раз за разом. Днём. Ночью. Однако всё, что служит ему ответом, — молчание.       Линали, должно быть, рассказала обо всём Аллену, — впрочем, экзорцист паразитического типа почувствовал особенность ситуации ещё раньше. Он делал то же самое, что и Лави, но без особого успеха. По словам Ли и Уолкера, из них троих Канда лучше всего воспринял бы Лави. Каким-то образом тот и сам понимал это с самого начала.       Лави осознал, что в ответе Канды на его предложение о помощи не было никаких неясностей. Либо он помогает ему исцелиться, либо ломает окончательно. И последнее казалось более вероятным, — потому что Канда Юу уже был слишком сломлен, чтобы его можно было починить, сломлен ещё в тот момент, когда родился — или, точнее, когда его создали — в этом жалком мире. Идеальное решение, вероятно, пришло бы в результате полного разрушения, — в результате смерти, мрачно подумал Лави.       Но вдруг ему всё же удалось бы заделать хотя бы маленькую трещинку в этом сломленном юноше? Хотя это было возможно лишь при одном условии: если бы Канда впустил его. Если бы Канда вышел из-за плотной завесы тумана, в котором всегда прятался.       В очередную ночь затворничества Лави лежит на кровати без сна, вновь терзаемый многочисленными вопросами. Поздние ночные часы пробуждают иррациональный и беспечный уголок его разума. Вот почему его тело двигается само по себе, — Лави встаёт и выходит из их с Книгочеем общей комнаты как можно тише и осторожнее, чтобы не разбудить старика.       Он позволяет ногам нести себя в другой конец коридора, к двери, стоять перед которой уже вошло у него в привычку. Лави знает, что это бесполезно. В это время юноша по другую сторону двери обычно засыпает. И сегодняшняя ночь не должна стать исключением.       Неловко переминаясь с ноги на ногу, Лави уже собирается вернуться к себе, — но останавливается, услышав болезненный звук. Тот же звук, который он слышал несколько месяцев назад после битвы, окутанной пылью, обломками и близостью смерти. Как и тогда, до его ушей доносятся мучительный кашель и рвотные позывы. Однако теперь это вызывает куда большее беспокойство.       — Юу? — зовёт он и стучит в дверь. Звук прекращается, но лишь на короткое мгновение. — Юу, открой дверь и впусти меня.       Он снова стучит в дверь: настойчиво, но не слишком сильно, чтобы не разбудить остальных.       — Юу!       Дверь резко распахивается, и чужая фигура едва не врезается в него. Лави не позволяет Канде убежать, обхватывает руками тело, которое явно стало более тонким и хрупким, чем он помнил. Канда, кажущийся одновременно измождённым и взбудораженным, извивается в его крепких объятиях, вцепляется ногтями в руки, обвившие его талию. Но в его нынешнем ослабленном состоянии Лави с лёгкостью удерживает юношу.       — Успокойся... Да что на тебя нашло?..       Канда бросает на него мрачный взгляд из-под чёлки. Даже при тусклом освещении заметно, какая бледная у него кожа, заметны синяки под глазами. Его лицо кажется утомлённым, скулы стали более выступающими. Они тесно прижимаются друг к другу, и Лави чувствует бешеное сердцебиение Канды, чувствует, как его грудная клетка лихорадочно поднимается и опускается с каждым судорожным вдохом.       — Отпусти, Лави... Или я...       Слишком поздно. Канда замирает в объятиях Лави, и на мгновение наступает облегчение — но лишь на мгновение.       Затем, резко втянув воздух, он давится, с силой вонзая ногти в спину Лави сквозь рубашку. Тело Канды обмякает, а руки стремительно взлетают вверх, прикрывая рот. Когда очередной громкий и ужасно болезненный вздох эхом разносится по коридору, Лави подталкивает Канду обратно в комнату, захлопывая за ними обоими дверь.       — Юу, скажи мне, что происходит?       Ноги Канды теряют опору, и он падает на пол, одной рукой хватаясь за грудь, а другой зажимая рот. Волосы падают на лицо, скрывая его выражение, — однако звуков, которые он издаёт, и уязвимости в его облике более чем достаточно, чтобы Лави догадался, сколь плачевно его состояние. Он опускается на колени рядом с Кандой. Осторожно расчёсывает пальцами длинные волосы, чтобы увидеть его лицо, задерживает взгляд на нахмуренных бровях и плотно закрытых глазах. На кончиках длинных ресниц блестит влага. Быть может, Канда всё-таки решился открыть ему дверь, потому что затем намеревался поспешно скрыться от него в ванной?       Сердце Лави пропускает удар, когда раздаётся следующая волна кашля и рвотных позывов. Тёмно-алые струйки стекают с пальцев Канды, капая на холодный твёрдый пол. Он отрывает ладонь ото рта. Это уже слишком. Он больше не может сдерживаться. Больше не может прятаться.       Канда издаёт тихий звук, похожий на хныканье. Нежные розовые лепестки лотоса, обагрённые кровью, лежат на полу между ними двумя. Лави не упускает из виду мучительный стыд в лихорадочно блестящих глазах Канды. Тот прячет лицо в коленях, впивается ногтями в кожу головы. Никогда раньше Лави не видел Канду столь слабым. И больше не хотел бы видеть его таким.       Он поднимает лепесток, на который попало не слишком много крови. Мягкий, красивый. Не представляющий угрозы. Нечто, что не могло — или, скорее, не должно было — исходить изнутри Канды, выплёскиваться наружу.       За прошедшие несколько дней Канда не выходил из своей комнаты... Было ли это тому причиной? Как долго это продолжается? Как долго он намеревался скрывать это? Как часто лепестки выпадают у него из горла? Насколько сильную боль он испытывает? Почему это происходит с ним?       Что сделало тебя слабым, Канда Юу?       Так много вопросов — однако Лави не задаёт вслух ни одного.       Канда крупно вздрагивает и вновь зажимает рот ладонями, что свидетельствует об очередном приступе мучительной боли. Лави обнимает дрожащего юношу и отводит руки Канды от его рта. Он наблюдает за тем, как с бледных потрескавшихся губ падают лепестки лотоса, как выражение лица Канды становится ещё более страдальческим. Лави ловит лепестки в ладонь и отбрасывает их в сторону, с глаз долой. Но когда он отводит взгляд от Канды, то наконец замечает, в каком состоянии находится комната. Весь пол усеян такими же воздушными розовыми лепестками. В углу лежит нечто вроде букета, что мог бы быть собран в маленьком пруду с цветами лотоса. Лепестки беспорядочно разбросаны и в других местах, как будто Канда устал наводить порядок, — ведь все усилия в любом случае были впустую.       Чужая ладонь хватает его за рукав, и Лави переводит взгляд обратно на Канду.       — Останови это, — просит тот до ужаса охрипшим голосом, который больно слышать.       Останови это, останови это, останови это!       Знай он, как это сделать, Лави с радостью исполнил бы его просьбу. Однако существуют вещи, которые неспособны понять даже Книгочеи. Вещи, неподвластные их разуму.       — Чем я могу помочь? — спрашивает он. Он не знает, как облегчить боль Канды. Он не знает, как правильно обращаться с Кандой в его нынешнем состоянии. Однако он хочет хотя бы частично избавить его от страданий. Хоть на малую толику.       И Канда, уставший от мук в сердце и горле, отчаянно хочет того же. Даже если это поможет лишь на время. Даже если после этого всё между ними рассыплется в прах.       Канда обхватывает лицо Лави ослабшими руками. Тот видит, как слегка дрожат чужие губы, как взгляд Канды останавливается на его шее, а затем нерешительно поднимается к губам. Затем юноша закрывает глаза и медленно тянется к нему, прижимаясь своими потрескавшимися губами к губам Лави.       Он воспользуется даже малейшим шансом избавиться от душащих его цветов. Даже если поцелуй уничтожит лепестки лишь на время. У него не осталось иных вариантов — потому что, что бы он ни делал, Книгочей-младший, который мог бы расчистить отравленный сад в его сердце, никогда не смог бы полюбить его в ответ.

***

      Лави воспользовался бы даже малейшим шансом избавить Канду от душащих его цветов. Даже если поцелуй уничтожит лепестки лишь на время. Он беспокоился о Канде куда больше, чем тот мог вообразить. Чёрт возьми, он переживал о Канде куда больше, чем сам поначалу думал. Но — прежде всего — Лави нужно было, чтобы Канда доверился ему. Поверил в него.