ТНВ

Работа, засевшая в самых чертогах сознания, доставала везде. В любое время и в любом месте. Руки всегда должны были быть заняты чем-то, чтобы каждая минута была проведена с пользой. Чтобы добиться результата, да такого, чтоб стыдно за потраченное время и деньги не было. А в последнее время было стыдно. Можно было ведь сделать лучше. Действительно ли эти плоды стоят тех усердий, что были в них вложены? Ты не оправдаешь ожиданий. Все ждут от тебя очередного проекта, который понравится абсолютно каждому. Почему ты не можешь быть хоть немного усерднее? Какая же жалкая хуйня. Вроде не хочешь всем угождать, ибо в любом случае не сможешь, но все равно из кожи вон лезешь, чтобы вылизанный до идеала результат получить. Можно, конечно, понадеяться на везение, как и раньше, когда твои пародии, с максимально отвратительным в плохом смысле юмором, и качеством, набирали по десятки миллионов просмотров, но время не то. Думаешь, скормишь хомякам любое дерьмо, а они схавают, вытрут говно с губ, и спасибо скажут? Так скорее всего и будет. Однако, ты же стараешься и для себя, правильно? Значит сделай так, чтобы и ты доволен был. А угодить тебе сложно, всё тебе не нравится, всем ты недоволен подряд. Слава говорил, что сможет работать на обычной работе, как обычный человек. Заниматься серой рутиной, бытовухой, и ему будет не тоскливо. Жить на 30 кусков в месяц, в родном Хабаровске, с женой и детьми. А ты бы так смог? Наверное нет. Творческие люди все же отличаются от обычных, отрицать это глупо. Когда кто-то слушает музыку, чтобы расслабиться, кто-то ей живёт. Буквально живёт, отдавая всего себя, погружаясь в мир прекрасного, но эмоционально сложного бытия. Ты одновременно чувствуешь себя возвышенней, особенней, чем другие, но в один момент понимаешь, что подобное тебе аукнется. Как минимум эмоциональными пиздостраданиями, неустойчивостью, и инфантильностью. Может быть, это равноценный обмен за твое тщеславие, которое ты так яростно отрицаешь? При этом видишь в каждой мелочи свой след, отпечаток, свою идею. Может, ты просто-напросто зазнался? Ничего в тебе великого нет. Ты не внес в этот мир ничего нового, а просто подогнал состоявшиеся идеи под себя. Вся твоя карьера - не более чем сумасшедшая удача, которой немного не хватило реальным талантам, которые сейчас в регионах гниют, работая в общепите или на складе за две копейки. И каждый день задумываясь о подобном, о таких мыслях, что давят на твою творческую индентичность, разрывая твое чувственное эго на кусочки, ты расплачиваешься за все то, что даровала тебе жизнь. Вполне себе равноценный обмен. Ты стал успешным, обеспеченным, обожаемым общественностью артистом, что может выставлять свои творения в люди, и получать признание, но ты же не думал, что так будет всегда? Твоя кара - это постоянные мысли о том, что вся твоя значимость надуманна. А когда ты перестанешь думать о значимости, на смену ей придут мысли о сомнительной успешности, об твоей омерзительной натуре, о людях, и так далее. Ты никогда не сможешь перестать думать о себе меньше, чем другие. Перестать думать настолько, насколько это нормальным считается в обществе. Может быть, для нарциссов, эгоистичных уебков, и подобных мразей, это вполне себе нормальное времяпровождение, но ты же не такой, сам говорил. Это вполне себе равноценный обмен. Обмен, на который ты, Кашин, не имеешь право жаловаться, потому что заслужил все то, что с тобой происходит. Наверное, это не те мысли, что должны быть сейчас на довольно значимом дне. День рождение Володи, это, наверное, единственный праздник в этом году, на который Данила пришел, и остался довольным. Конечно, если не считать того, что с его начала прошло уже несколько часов, и под его конец, Кашин стоит на балконе, морозя руки о мрак прохладный, на фоне которого тлеет сигарета закуреная. Стоит, и вновь подобные мысли в разум пускает. А мысли в алкоголе замаринованы, что добавляет огонька не совсем эмоционально стабильному состоянию Данилы. А так ведь проходило почти каждое мероприятие, на котором он присутствовал. Только мысли эти лезли в голову даже когда вокруг была толпа пьяных, счастливых, и беззаботных людей. Или выглядели они так на первый взгляд, потому что тогда самым близким их другом был алкоголь. А Кашин опять пиздострадает, думая, что только у него все плохо? Да нет, он же все таки человек взрослый, более менее что-то понимает. Просто сейчас такие компании ему не близки от слова совсем. Если раньше, лет так 9 назад, он и ходил по заблеванным хатам, с хнырями обнюханными, что бы банально поесть, то сейчас Данила предпочитает скорее нудные, но душевные, скребущие душу разговоры, чем обдолбанные пьянки. Особенно если собеседник интересный, может разделить твои переживания, и диалог поддержать, заглядывая тебе в самую душонку, обогревая и лелея советами. Хоть и звучит сопливо, даже мерзко отчасти, все же подобного не хватает всем нам. Даже человек с самым стальным характером и непробиваемой волей должен хоть раз в своей жизни зарыдать у близкого своего на плече, жалуясь даже на самые незначительные мелочи в жизни его непростой. Хоть Кашина и воспитывала мать, а как мы знаем, большинство сыновей, воспитанных матерями, вырастают более чувственными и сопереживающими личностями, скорее не являлся таковым. Может потому что мать была ему больше подружкой, чем родственником, однако показывать условную слабость было чем то отчужденным для Данилы. В сравнении, вспышки агрессии для него являлись не такими уж постыдными вещами, хотя эмоции о себе давали знать в обеих ситуациях. Сейчас же, когда сигарета почти дотлеяла, Кашин губы поджимает, понимая, что размышления заканчиваются. Точнее, не заканчиваются, а на время притупляются, ведь ему завтрашним же днём придется снова в них окунуться с головой, и скорее всего, намного глубже, чем сейчас. Ударяя пальцем забитым по палочке никотиновой, дабы пепел с нее смахнулся, и устремился вниз с балкона, Данила последнюю затяжку делает, уже давно не чувствуя, как едкий дым горло и легкие проедает. Хоть сигарета и была докурена, легче не становилось. С самого начала что-то внутри подсказывало, что лучше вообще не ехать на данное мероприятие. Ну, как подсказывало, скорее дергалось в конвульсиях, рвало и метало все на своем пути, дабы остановить Кашина от поступка необдуманного. Но все уже закончилось, даже на слух можно было определить, как за эти полчаса на балконе, половина гостей уже точно разъехались кто куда. Музыка становилась тише, нажратые вопли тоже. Может, опять тревога на пустом месте? Скорее всего. Это ведь не в первый раз. Данила томно вздыхает, рассматривая то, как с бычка падают остатки пепла, которые на ветру развиваются, вдаль по потоку улетая. А потом впервые за долгое время слышит четкий, трезвый, и до боли знакомый голос. - А говорил, что бросил. В кожу впились тысячи, сотни тысяч иголок. И так пересохшее горло от спиртного, кажется, не могло пересохнуть сильнее. Это не ужас, и не страх. Это были те чувства, которые ты вряд ли сможешь описать под воздействием алкоголя. Тот взгляд, который ощущался таким давящим, но в то же время таким родным. Рука, немного подрагивающая от колкого холода, крепче вцепилась в помятую ткань собственной куртки. Обернуться было физически сложно. обернуться, и взглянуть назад, в прошлое. Может, просто показалось? Это может быть кто угодно. Да хоть условный Коряков, который настолько ужрался, что свой же голос посадил. Все же, отвергать реальность было банально глупо. Кашин достаточно набегался. Все три года избегал, лишал себя новых знакомств, компаний, мероприятий, и для чего? Чтобы в итоге сейчас стоять, как зашуганный мальчишка, спиной к главному виновнику такого детского поведения? Данила бесшумно воздух в лёгкие набирает, и слегка от пятки отталкивается, когда медленно, неуверенно, оборачивается назад. Свет, от непривычки, слепит слегка, радугой поблескивает, отражаясь от стеклах в очках. Кашин перед фигурой и выдохнуть не может. Возобновить дыхание, кажется, сейчас вообще невозможным. Человек, о котором тот старался умалчивать в последние годы своей карьеры, стоит прямо перед ним, и молчит, не проронив ни слова после той самой фразы. Лишь иногда грудь поднимается от тяжелого дыхания, и уголок рта в сторону сводит чаще, чем раньше. Тоже волнуется. Тоже переживает. Кажется, будто бы Кашин вообще способность говорить потерял. В голове столько вопросов, столько не самых приличных выражений, столько всего несказанного, а губы так и остаются сомкнутыми, продолжая проветриваться, и трескаться на ветру ледяном. Во рту образовалась целая Сахара, а внешний мир будто бы изолировался от этого балкона. Все посторонние звуки притупились, а в ушах была слышна лишь собственная циркулирующая кровь. Смешанные эмоции, давление, которое ощущалось, кажется, со всех сторон, и Тушенцов, что стоит напротив, и взглядом сверлит. Данила осмеливается обстановку такую дальше не поддерживать, и все таки выдыхает шумно, сглатывая ком в горле. - бля, вот как знал, что что-то случится. Столько всего навалилось за этот день, и кульминация его такова, которую Кашин не то чтобы не ожидал, он был банально к ней не готов. Не готов был к прошлому, которое, казалось бы, уже давно принял, и отпустил. Но точка невозврата достигнута, сбежать уже не получится. Кашин взгляд в пол опускает, голову слегка вниз наклоняя. Мускулы на лице будто заморозились, затвердели, как и ладони рук. Да как и все тело в целом. Данила находился между двумя огнями. Понимал, что сейчас есть шанс все обсудить, наконец-то высказаться другу о поступках его и своих собственных, вывалить накопившееся, что послужило поступку необдуманному. Однако, в то же время, говорить им было не о чем. Наверное, и не стоило им вообще сейчас говорить? По крайней мере так посчитал один из них, когда сделал пару осторожных шагов вперед, и руки на шею чужую уложил, заводя одну из ладоней забитых в рыжие локоны. Кашин с трудом сделал вдох, когда тепло навалившееся почувствовал. С трудом глаза намокшие прикрыл. И с трудом носом уткнулся в плечо Руслана, чувствуя знакомый запах уже почти выветревшегося парфюма. С трудом, но с таким же облегчением, голова Данилы в момент оказалась пуста. Пуста, потому что мыслей сейчас не требовалось. Единственное, что требовалось от Кашина, это аккуратно руки поднять и завести за спину Руслана, прижимая чужое тело к собственному. Теперь все будет не так, как раньше. А как будет дальше - хуже, или лучше, явно не тот вопрос, над которым сейчас стоит думать. Сейчас вообще не стоит думать, а лишь получать то тепло, которое тебе дают, и чувствовать, как плечо Тушенцова под головой рыжей все сильнее намокает.