Не доводи до греха и до приступа

– О, смотри, там этот твой!.. Тика оправила форменный передник на пышной груди, лукаво улыбнулась и двинула его локтем под рёбра. Даламар ойкнул и кисло растёкся по стойке, пользуясь тем, что от глаз посетителей они были скрыты огромной кофемашиной. А вот ему было отлично видно высокую сухопарую фигуру и седую копну отросших волос. – Он не мой, – вяло отфыркнулся он. – И вообще, ты спиной к входу стоишь, ты его даже не видишь. На самом деле, кроме них троих в такое время в «Утехе» никого никогда не было. Даламар успел к этому привыкнуть. Но сдавать позиций не собирался – вот ещё. Тика невпечатлённо приподняла одну бровь и посмотрела на него сверху вниз – и это при том, что Даламар был даже чуточку выше. – У нас над дверью эта дебильная музыка ветра, – хмыкнула она, ткнув пальцем в и правда как-то по-дебильному перезвякивающие стеклянные трубочки, – на часах восемь утра, а у тебя снова этот взгляд, так что… И она ловко толкнула его за стойку, гаденько хихикнув и едва, кажется, не показав язык. Ну детский сад. Средняя группа. Даламар тяжело вздохнул и натянул на лицо улыбку поприятнее. Красиво вежливо улыбаться он умел – жизнь научила, так сказать. На его улыбку обычно велись – правда, чаще всего это были девчонки-школьницы, пишущие номера на салфетках; зачем он каждый раз улыбался человеку, приходящему в восемь утра за невыносимой по его личному экспертному мнению дрянью, он не ответил бы никак. Чужой взгляд без интереса скользнул по его лицу. Даламар помнил, как тот пришёл в первый раз: он тогда работал совсем недолго, и эта встреча, честно признаться, произвела на него неизгладимое впечатление. Посетитель был ещё довольно молод, но седые длинные волосы, морщины – резкие, колкие, на лбу и возле рта, выдающие человека, который чаще хмурится, чем улыбается – и глаза старика делали его старше на первый взгляд. Он приходил в кофейню ежедневно рано утром, иногда молча, иногда сухо ругаясь по телефону с кем-то, чьё имя Даламар никак не мог разобрать, подходил к стойке и никогда не тратил время на рассматривание весёленького меню. Заказ всегда был один и тот же – один двойной… – …двойной эспрессо без сахара, – резкий, похожий на воронье карканье голос так предсказуемо продолжил фразу, прозвучавшую у него в голове, что Даламар просто рассеянно кивнул, всё так же пялясь невидящим взглядом вникуда. – Вы меня слышите? Даламар вздрогнул, мотнул головой, чувствуя, как собранные в хвост волосы хлестнули по шее и торопливо отвернулся к кофемашине. Слушать заказ ему, в целом, было даже не обязательно – он и без того его знал наизусть. Что уж сложного запомнить: высокий, седой, вечно недовольный мужчина и его чёрный, горький раннеутренний кофе. Примерчик не на тройку даже – так, для первого класса. Он поставил стакан на стойку, улыбнулся ещё вежливее, когда посетитель экономным движением приложил карту к терминалу, и подавил желание скривиться, когда тот сделал первый неторопливый глоток. Обычно он просто кивал каким-то своим мыслям и уходил, снова вынуждая противные стекляшки звенеть, но в этот раз всё совсем немного пошло не по плану. – Не то что эта дрянь в автомате, – пробормотал мужчина, сощурившись, – нормальный чёрный кофе… И – во всём точно был виноват недосып. Или недотрах. Или Волан-де-Морт. В общем, кто угодно, кто дёрнул Даламара за язык, что, в целом-то, было ему не то чтобы свойственно: он был на этот самый язык довольно остёр, разумеется, но всегда очень чутко ощущал эту тонкую грань, на которой стоило завалить ебало. Потому что он опёрся обоими локтями на прилавок, немного подался вперёд и растянул губы на этот раз в действительно весёлой улыбке. – Такой же чёрный как ваша душа? Это даже как флирт не звучало. Скорее уж как едкая подколка. Но честное слово, возможно, лучше бы это был флирт. Посетитель окинул его с головы до ног таким презрительным взглядом, что у Даламара каждая внутренность по ощущениям покрылась инеем. А потом они склеились и сдохли, как динозавры. В кофейне, кажется, тоже стало на пару градусов холоднее. – Такой же чёрный, как ваша беспросветная глупость, – отрезал он и развернулся резче, чем обычно. Седые волосы мазнули по стойке тускловато-ломкой ртутью. На улице тот закашлялся: Даламар тупо стоял и смотрел сквозь стеклянную дверь, как его согнуло пополам жутковатым приступом, как костистые пальцы прижались к груди. А потом мужчина выпрямился и ушёл – Даламар уронил голову на сложенные руки и громко застонал, напугав, кажется, почти перешагнувшую порог бабку. Бабка погрозила ему кулаком и, ещё несколько мгновений постояв в дверном проёме, вышла обратно. Тика, вышедшая из подсобки, утешающе положила одну руку ему между лопаток. Второй она держала огромное красное яблоко, от которого иногда с громким хрустом откусывала – он заметил это, на секунду приподняв голову, и тут же уткнувшись обратно. – Я пошутил про него, – в утешительную темноту рук пробормотал Даламар, – прямо ему в глаза. Тика издала какой-то странный звук между бульканьем и смешком. – Своему утреннему постояннику? – уточнила она, и Даламар застонал ещё обречёнее. Наверное, так начинаются худшие ужастики. Вдруг он теперь проклят, и у него сначала выпадут волосы, потом зубы и в конце концов кишечник? – Мне теперь кошмары будут сниться, – уныло протянул он. Тика захохотала в голос. Ёбаная предательница. Её рука потянула его за плечо, и он нехотя выпрямился. В лицо ему немедленно ткнули неоткусанным яблочным боком. – Будешь? Даламар брезгливо поморщился и качнул головой. – Я по утрам не ем. – И мстительно добавил: – И тебе не советую. Тика не обиделась. Только пожала плечами, откусила ещё и потрепала его по голове. – В яблоках почти нет калорий, – наставительно произнесла она, подняв палец вверх. – В них только витамины и гормон счастья. В отличии от твоей кислой рожи. Покачивая крепкими бёдрами, она снова ушла в подсобку. Даламар на автомате проследил взглядом за этим движением, закрыл глаза и в третий – контрольный – раз застонал. Кажется, переживать очередной лидирующий момент в его личном топе самых позорных ситуаций ему предстояло как минимум до вечера. *** Это был его последний день на рабочем месте. Чёртов. Последний. День. Даламар всем сердцем надеялся, что его ему ничего и никто не испортит. Впереди его ждала осень, магистратура, ещё несколько лет шального разбитного студенчества, перемежающегося с маревом зубрёжки, и всё тот же кофе – только уже у него на губах, на языке, на задней стенке горла. Он вздохнул и улыбнулся Тике. Та ободряюще улыбнулась ему в ответ. Он неожиданно поймал себя на мысли о том, что будет по ней скучать. Не то чтобы она стала ему другом, но он к ней ужасно сентиментально привязался. Она словно мысли прочла – упёрла руки в бока и наклонила голову набок. – Пиши мне на каждой занудной лекции, – веско сказала она, и глаза у неё подозрительно блестели. – И приходи навестить. Иначе я узнаю, где ты живёшь, и буду дышать тебе в домофон. Даламар кивнул, чувствуя, как в груди становится немного теплее. Возможно, если бы Тика в свои двадцать с небольшим не была так прочно и счастливо замужем, он бы сумел даже немного в неё влюбиться. Ему, в конце концов, всегда нравились стервы. Но это всё к лучшему, конечно. Музыка ветра противно зазвенела, прерывая сентиментальный момент. Даламар медленно, словно на дикого зверя, обернулся через плечо. Конечно, он, блядь, знал, кого там увидит. Хотя тот опоздал – на часах было восемь пятнадцать. Даламар спрятал злорадную усмешку в ладонь, притворившись, что зевает. Если после инцидента он и надеялся где-то в глубине души, что тот больше никогда не появится в кофейне после нанесённого ему обнаглевшим бариста чернейшего оскорбления (ха!), то все эти надежды пошли прахом на следующий же день, когда ровно в восемь утра мужчина снова стоял около стойки и, буравя его холодными суровыми глазами, цедил заказ сквозь едва разомкнутые губы. В целом, Даламар просто добавил очередной штришок к чужому воображаемому профайлу. Глупо было отрицать, что подобный человек заинтересовал бы кого угодно – уж больно карикатурным, будто выписанным фантастом-недоучкой, тот казался. Таким людям, казалось, было место на страницах книжек про злых волшебников, драконов и гномов, а не в довольно посредственной кофейне, затерянной в лабиринте улочек. Вот он и наблюдал – в конце концов, бариста – эдакий бюджетный вариант барменов, а те, как известно, общепризнанные диванные психологи. Итак, седой-мужчина-с-двойным-эспрессо, кажется, не жаловал мир в общем его проявлении. Он всё время хмурился, поджимал губы и горбился, словно мир всей своей тяжестью давил ему на плечи, а когда говорил что-то длиннее пяти слов, – ругался на что-то или на кого-то. У него даже голос был подстать – резкий, хриплый и как будто дребезжащий. Что ж, теперь он в рамках общего проявления мира не жаловал ещё и бариста с чувством юмора. В принципе, это даже не было проблемой Даламара. Только вот стыдно ему за инцидент было только первые пару-тройку дней – а потом стыдно быть перестало, и стало иррационально обидно. Он просто пошутил с постоянником. Он постоянно шутил с постоянниками, Тика шутила с ними ещё жёстче, и в этом не было ничего такого, – а его за невинную шутку буквально обозвали идиотом. Это было несправедливо. Даламар не был злопамятным, но память, как говорится, была хорошая. И если всё это время нарываться на очередную грубость и риск быть уволенным к чёртовой бабушке не хотелось, то последний рабочий день приятно рисовал перспективы взять реванш. Привычное каркающее «один двойной эспрессо без сахара» он встретил широкой счастливой улыбкой; наверное, такая улыбка могла бы заставить напрячься кого угодно, кто был бы хоть немного с ним знаком или умел читать по лицам, – но на его счастье клиент не был ни первым, ни вторым. Даламар достал молоко, два сиропа – своих любимых, между прочим, – подумав немного, расщедрился на взбитые сливки и какую-то весёленькую посыпку в виде розовеньких сердечек. Всё как в лучших домах, так сказать. Он просто надеялся, что посетитель спишет почти в два раза увеличившееся время приготовления на нерасторопность и внезапную медлительность бариста, а не на то, что тот готовит коварный план мести. Даламар насвистывал себе под нос что-то, подозрительно напоминавшее победный марш, руки сами по себе делали всю работу, – сварить, перелить, добавить, отмерить, – и чувствовал себя просто замечательно. Может, месть и плохое чувство, но как же оно согревает душу в моменте. Лицо клиента, когда Даламар всё с той же слащавой улыбкой поставил перед ним стаканчик латте с сиропом и взбитыми сливками – он даже прощебетал «за счёт заведения» – стоило того, чтобы хранить обиду всё это время. Он даже пожалел, что у него не было фотоаппарата при себе – до этого времени он думал, что так сильно вытягиваются лица, распахиваются глаза и полыхают скулы только в мультиках. А нет – вот перед ним живой экземпляр. Все внутренние резервы Даламара тихо ликовали, танцуя победный танец вокруг костра. – Что это? – каркающий резкий голос прозвучал угрожающе, опасно тихо – и над самым ухом. Что ж, если бы не ситуация и не само второе действующее лицо, Даламару могло бы это понравиться… в особенном смысле. А так – он улыбнулся ещё шире, сам толком не понимая, насколько это возможно физически, и практически пропел: – Моя глупость стала менее беспросветной… и чуть более сладкой, как видите, – он хлопнул ресницами для верности и припечатал: – Открывайте новые горизонты. Клиент зашипел так, что рассерженному коту было до него далеко – скорее, рассерженный лев, если бы львы умели шипеть. Ну или вампир на солнце – буквально, между прочим, если учесть, что стаканчик он до сих пор даже в руки взять брезговал. – Вы хотите, чтобы вас уволили? – всё так же тихо и обманчиво спокойно, с глубокой угрозой процедил тот. Ей богу, Даламар ждал этого вопроса. Он мечтал о нём. Спасибо всем существующим на свете божествам и вселенной за то, что он всё-таки прозвучал. Он простодушно развёл руками. – Я уже уволен, – поделился он доверительным тоном, – по собственному. С завтрашнего дня. Всего вам доброго, приятного кофепития! И в этот момент его посетитель, кажется, вышел из себя окончательно – ну или немножко сошёл с ума, тут как посмотреть. Сцапав со стойки несчастный кофе длинными костистыми пальцами, тот на секунду замер, оценивающе глядя на Даламара. А потом выплеснул кофе – молоко, сироп, сахар, взбитые сливки, да-да – ему в лицо. Тот, к счастью, успел за время их перепалки ощутимо остыть – но приятного в ощущении стекающей по лицу и шее сладкой жижи было и без того маловато. – Всего доброго, – усмехнулся он, и через несколько секунд звякнул музыкой ветра. Даламар пару раз хлопнул слипающимися от сахара ресницами. А потом расхохотался так громко и почти истерично, что из подсобки к нему выскочила охнувшая Тика. Когда в подсобке она пыталась промокнуть его форму бумажными полотенцами, больше размазывая по ней кофе, чем помогая, а сам он стирал влажными салфетками остатки с шеи, он снова широко улыбнулся. – Я ни о чём не жалею! – категорично заявил он. Тика закатила глаза. И это была чистая правда. Ему не было жаль. В конце концов, он не соврал. Стервы ему действительно нравились. *** Даламар опаздывал. Категорически. Безбожно. Прямо-таки почти как в плохом ромфанте. С другой стороны, для плохого ромфанта нужно было бы опаздывать на первую пару первого учебного дня и всё такое, но нет – день был четвёртый (предыдущие три он добросовестно отходил). Во всём остальном – ну, да, ромфант так ромфант. Бежать, пытаясь при этом удержать сумку с отрывающимся ремнём и стакан кофе, было затруднительно. Даламар бросил это безнадёжное дело на первом же повороте, когда едва не вылил содержимое стакана кому-то на свитер, и теперь просто шёл как можно быстрее, стараясь шагать пошире и контролировать дыхание. Опаздывать слишком сильно именно на эту пару было чревато. Да и не хотелось ни капли. В конце концов, по органической химии у него был диплом, и в эту сферу он планировал углубляться и дальше; на защите диплома ректор назвал его исследование одним из самых блестящих за последнее время, через слово поминал какого-то Маджере, и Даламара это, в принципе, устраивало. Но сейчас он должен был поторопиться, если не хотел попасть в немилость у нового преподавателя сразу же. Когда он пулей взлетел по лестнице, забив на нежелание бежать, приоткрыл дверь и заглянул внутрь, стало крайне ясно – в немилость у нового преподавателя он попал задолго до. По крайней мере тот стоял ко входу спиной, и у Даламара вышло незаметно проскользнуть на первое попавшееся свободное место. Обычно он сидел ближе, – как требовало паршивое зрение, – но сейчас это было последним, о чём стоило переживать. В ушах шумело. Даламар близоруко щурился и сверлил взглядом худую, немного сгорбленную спину в чёрном пиджаке. По которой густой, всклокоченной копной спадали ниже лопаток седые волосы. Блядство. Вот это он попал. Он быстро достал из сумки телефон, щёлкнул на камеру эту самую спину у доски. Фотография вышла смазанная, нечёткая, но не разобрать, кто на ней, если, конечно, знать этого человека, было нереально. Она тут же улетела в полный мемов и сомнительного содержания сообщений в чат с Тикой с лаконичной подписью «мне пиздец». Ну а что тут ещё скажешь? Преподаватель, наконец, обернулся, окинул всю аудиторию цепким холодным взглядом. Даламар попытался пригнуться и скрючиться, стараясь выглядеть поменьше. В идеале – таким маленьким, чтобы его не заметили. Пусть потом староста подаёт списки присутствующих, и пусть имя «Даламар Арджент» в них никак не ассоциируется ни у кого с наглым бариста из кофейни неподалёку. И ведь можно было предположить – кофейня и правда была недалеко от университета, а время, в которое тот приходил, отлично сочеталось с возможным началом первой пары, и… И Даламар этого не сделал. Не предположил, не сопоставил. И теперь его, вероятнее всего, задушат и закопают, а кости положат в основание нового корпуса. – Меня зовут профессор Маджере, – голос у него был всё тот же – резкий, каркающий, негромкий, но при этом удивительным образом разносящийся по всей аудитории, отразившись от стен и соединившись где-то в центре. – В этом году я буду вести у вас органическую химию. Начнём с небольшой переклички. Даламар прикрыл лицо рукой. Да ну нахуй. Конечно, его фамилия была в списке третьей – после мистера Абернатти и мисс Аллкот. Конечно, притвориться отсутствующим было нереально. Конечно… конечно, у Даламара не было никакого плана на этот счёт. – Мистер Арджент. Даламар встал. Ощущение было такое, словно – к стене, на расстрел, под пули. Профессор Маджере смерил его взглядом, в котором безразличие медленно сменилось узнаванием и с трудом сдерживаемым ехидством. – О, – практически мягко сказал он. На секунду Даламар поверил не только во всех богов разом, но и во что-то, вероятно, ещё более фантастическое – в то, что профессор из той великой породы людей, что личное оставляют за дверью аудитории, а здесь воспринимают студентов исключительно как чистый лист. И – определённо – зря. Потому что уже в следующее мгновение тот растянул губы в самой паскудной улыбке, которую Даламар только видел, и протянул: – Прошу прощения, мистер Арджент, не узнал. Молодой человек, чья глупость ещё беспросветнее, чем двойной эспрессо, точно. – Даламар стоял и словно снова чувствовал, как по лицу стекают сладкие тёплые подтёки. Смеяться на этот раз не хотелось, правда. – Можете садиться. Доброго вам учебного дня. Щёки горели. Даламар как со стороны видел сдержанные смешки однокурсников и самого себя, хватающего воздух словно огромная, вытащенная на воздух и потерявшаяся во вселенной рыба. Как профессор Маджере оказался рядом, он не заметил. – Я же сказал, присаживайтесь, – и надавил на плечо, вынуждая тяжело, как подкошенному опуститься обратно на стул. Прикосновение обожгло. Чужой взгляд тоже – профессор мазнул им по лицу напоследок и отвернулся, возвращаясь к списку и продолжая называть фамилии из него. Даламар потянулся за телефоном. Гугл знает всё, это известно любому школьнику, имеющему выход в интернет; и через десять минут у Даламара уже было практически полное досье. Рейстлин Маджере, к тридцати пяти годам умудрившийся получить степень профессора, один из самых молодых преподавателей на кафедре, явно был неординарной личностью, абсолютнейшим гением и идущей по головам скотиной. Характер скверный, не женат. Даламар едва сдержал истерический смешок. О нём писали в десятках научных журналов – и на десятке языков; статьи были не только на английском, но и на французском, испанском, русском и чёрт знает каком ещё. Его исследования печатали в самых известных изданиях, они уже меняли мир – и вот-вот должны были изменить его ещё больше. У него были десятки премий и десятки патентов, обеспечивших ему безбедное существование уже сейчас, – но он, чёрт знает по каким причинам, продолжал преподавать в университете, который окончил сам. В узких кругах он считался живой легендой. На него едва ли не молилась одна половина научного сообщества и страстно ненавидела другая. Возможно, Даламару стоило считать за честь то, что этот человек выплеснул кофе ему в лицо. Или опасаться за свою жизнь из-за того, что он, кажется, нажил в его лице врага. Телефон мигнул сообщением – Тика, наконец, сподобилась ответить. «Да, тебе пиздец» Лаконично, ничего не скажешь. Она всегда умела найти нужные слова. «Что будешь делать?» – тут же прилетело следом. По крайней мере, ей было не всё равно. Даламар криво улыбнулся и на мгновение поднял взгляд. Профессор Маджере как раз закончил перекличку и направлялся к доске, уже исписанной формулами и терминами вдоль и поперёк. Что ж, по крайней мере, в химии Даламар был хорош. Он открыл диалог и лихо напечатал: «по ситуации» В конце концов, плана у него всё равно не было никакого. *** – Профессор Маджере! Даламар никогда не бегал за женщинами. Одна из его бывших обычно фыркала и говорила, что с его внешностью и харизмой этот навык просто атрофировался за ненадобностью как хвост у homo sapiens – правда, потом эта самая бывшая попыталась пырнуть его ножом, но учитывать её мнение по этому вопросу это никак не мешало. Ему действительно не нужно было ни за кем бегать: девицы обычно к его ногам падали сами, только успевай – поднимать или перешагивать, по ситуации. Зато теперь, кажется, карма отыгралась на нём по полной, и он был вынужден носиться за своим сволочным преподавателем по органической химии так, словно от этого зависела его жизнь. Честно говоря, иногда Даламару казалось, что его жизнь зависит от этого на самом деле. Он пытался достучаться до профессора всеми известными и неизвестными человечеству способами, а тот всеми известными и неизвестными человечеству способами уходил от ответа. По-человечески – просто игнорировал. Даламар писал ему длинные письма на общую рабочую, корпоративную и даже на личную почту – те оставались без ответа. Даламар строчил ему десятки сообщений в мессенджерах – их, кажется, удаляли не читая (а ведь этот номер стоил ему трёх банок пива!). Он пытался поймать его после пар – но профессор покидал аудиторию спустя минуту после звонка, и останавливать его было всё равно что тормозить бронепоезд грудью. И вот теперь он опустился до банальных догонялок. Позорище. Но причина у него была самая веская – такая веская, что, пожалуй, за неё можно было и поступиться гордостью на несколько дней. После первой лекции у Рейстлина Маджере Даламар был… вероятно, околдован. зачарован. пленён. Не в том смысле, в котором обычно его пленяли другие люди, но всё же – определённо да. Даламар боялся сделать лишний вдох и пропустить хотя бы одно слово: казалось, что каждое слово, включая предлоги, в лекции было тщательно взвешено, обдумано и поставлено на своё место. Профессор записывал формулы и тут же изящно опровергал их, изменяя мановением руки; он объяснял незнакомые термины ещё более непонятно, а потом вдруг добавлял пару слов, которые складывали всё в ясную картину; он рисовал на доске схемы, и его рука с белым хвостом мелка летала над доской словно творила сложную неподвластную человеческому разуму магию. Словом, Даламар был потрясён до глубины души – и все прежние столкновения тут же отошли на второй план. Он взял за правило приходить на первую пару в четверг за десять минут до лекции и во все глаза смотрел на то, как профессор Маджере покрывает доску новой порцией формул, написанных его кривоватым убористым почерком. Он приучился готовиться к лекциям по органической химии активнее, чем к семинарам, – и правильно, потому что на лекциях профессор Маджере требовал с студентов едва ли не больше, чем требовали с них на практических занятиях. Он привык не обращать внимания на едкие подколы и насмешки, которыми осыпал его профессор стоило ему поднять руку, и со временем начал находить в них странное очарование – по крайней мере, его выделяли из общей массы. Рейстлин Маджере, как бы там ни было, был нечеловечески гениален, и к исходу второго месяца учёбы Даламар был готов драться за возможность учиться у него. Чем дольше длились пары у профессора Маджере, тем ярче Даламар понимал: ему пора менять научного руководителя. Его научница времён диплома была хороша, но не была Рейстлином Маджере – и в этом был главный её минус. Воровать так миллион – сказала ему Тика, и Даламар был полностью с ней согласен. На мелочи он больше размениваться не собирался. В конце концов, не зря же их сравнивал даже декан. Собственно, поэтому он и мотал нервы профессору Маджере вот уже месяц. Оставалось надеяться, что это того стоило. – Профессор Маджере! Да стойте вы… Профессор! Даламар спешил за ним по коридору уже минут пять, но несмотря на то, что профессор ходил достаточно размеренно, изначальное расстояние между ними было слишком большим. Нужно было что-то… Профессор свернул к одной из аудиторий, и Даламар не вскинул вверх кулак в победном жесте только потому, что торопился скользнуть в аудиторию следом. Он ведь не станет откровенно сбегать и тем самым показывать, что ему не всё равно! Ха! Ниже его достоинства и всё такое. Даламар опёрся поясницей на одну из парт и как можно очаровательнее улыбнулся. – Добрый вечер, профессор Маджере! Тот тяжело вздохнул и встал напротив, уперевшись одной рукой в преподавательский стол. – Чего вам, мистер Арджент? Вот так, значит. Ни «здравствуйте», ни «до свидания». С другой стороны, Даламару всегда нравились люди, которые точно знают чего хотят… – Мистер Арджент, – раздражённо поторопил его профессор, – вы ведь не просто так гнались за мной через полкорпуса? Ага, извините, отвлёкся. Засмотрелся на костистое измождённое нервическое лицо собственного преподавателя. С кем не бывает. Даламар глубоко вздохнул – и торопливо зачастил: – Я хочу… то есть мне нужно, чтобы вы стали моим научным руководителем, профессор, я… Тот прервал его властным жестом руки. – Похвально, что вы чётко формулируете, что вам нужно, мистер Арджент, – хмыкнул он почти теми же словами, которыми Даламар несколько секунд назад думал о нём самом. – Но если вы думаете, что я возьму вас на научное руководство, то… как вы там сказали, ваша глупость стала слаще?.. тогда ваша глупость ещё слаще, чем ваша мордашка. Даламар толком не понял, что это было, – комплимент или оскорбление, – но ему почему-то очень понравилось то, как это прозвучало. А потом до него дошёл основной посыл, – отказ! – и он возмущённо вскинулся, поведя плечами. Это было нечестно. Абсолютно нечестно. – Но профессор!.. – возразил он почти спокойно – сам себе поразился. – Вы можете относиться ко мне как к человеку как угодно, да, мы с вами не очень хорошо начали – но вы же видели, как я работаю на лекциях, я один из лучших у вас на курсе, и моё дипломное исследование было… Рейстлин снова взмахнул рукой, прерывая его – Даламар сердито хватанул ртом воздух, но это почему-то действовало каждый раз – и не на него одного. – Я читал вашу дипломную работу, мистер Арджент, – почти мягко вздохнул он, – и она… неплохая. Вам пока не достаёт собственного стиля, плюс в каких-то аспектах доказательной базы, но – это было интересно. И очень смело. Вы не боитесь показаться сумасшедшим, это важно. Даламар затаил дыхание. Или нет, оно затаилось само, замерло где-то между гортанью и лёгкими, застыло тяжёлой мраморной плитой, потому что Рейстлин… Рейстлин Маджере, кажется, прямо сейчас его хвалил. Кто-кто, а Даламар, по ощущениям, был готов ради этого продать душу. – Тогда почему нет? – негромко спросил он. – Если вас устраивает качество моей работы, то… Рейстлин смерил его взглядом – всё таким же ледяным и суровым, как обычно, но ему впервые не захотелось под ним поёжиться. – Я не беру учеников, – отрезал он, словно и не было этого момента мягкости, – ни на дипломы, ни на магистерские, ни на что. Я читаю лекции – на этом моя преподавательская деятельность окончена. К тому же, если бы я вдруг обезумел, я бы точно нашёл кого-то чуть менее… беспросветного. Профессор поплотнее запахнулся в пальто – с наступлением ноября на улице похолодало – и вышел из аудитории. Даламар уселся прямо на парту, опустив голову на сомкнутые в замок руки, и снова рассмеялся с становящейся уже привычной долей истеричности. Итак, Рейстлин Маджере был не только идущей по головам скотиной – он оказался ещё и желчным, мелочным, ехидным, злопамятным ублюдком. И самое ужасающее – Даламар в этом желчном, мелочном, ехидном, злопамятном ублюдке был просто бешено заинтересован во всех возможных смыслах. Когда он в последний раз был в ком-то так бешено заинтересован хотя бы в одном из этих смыслов, он получил пару месяцев невероятного секса и нож под рёбра – а теперь был не уверен, что нынешняя ситуация не окажется для него ещё фатальнее. Он же, блядь, говорил, что ему нравятся стервы. *** – Что я вообще забыл на вашем семейном междусобойчике, напомни?! Одна вещь, которую нужно знать о Тике Вейлан – её невозможно переубедить. Если она вбила что-то в свою очаровательную голову, выбить это оттуда можно только пинками и то не факт. Даламар женщин не бил – и теперь маялся, пытаясь отмазаться. Предчувствие у него было поганое, ясно? С недавних пор Даламар верил в предчувствия – как и в карму, и прочую мистическую поебень. Ну во что-то же нужно было, раз уж здравый смысл отказывал. Профессор Маджере продолжал обзываться на лекциях, но оскорбления потеряли былой азарт и теперь звучали как-то… дежурно. В остальном всё было ещё хуже – его динамили, а он и не старался. Для протокола: в последний раз безответно влюблялся он в начальной школе, и теперь совершенно не знал, что с этой безответной… нет, не влюблённостью ещё, пожалуй, но сильнейшей симпатией делать. Учёба была, может, и не заброшена, но явно отодвинута на второй план; Даламар страдал, слушал грустные песни про любовь и сочинял план своей магистерской, которую они с профессором Маджере обязательно сделали бы блестящей. Ещё и… Тика. Тика, которой приспичило не то его социализировать (ха! как будто ему нужна была в этом чья-нибудь помощь!), не то заручившись его поддержкой социализироваться самой. – Это не семейный междусобойчик, – она закатила глаза, стоя в классической позе давно замужней женщины – «руки в боки». – Там будем мы, брат Карамона, их друзья юности, Крис… Из всех перечисленных Даламар знал только Крис – Крисанию, леди Тариниус, которая по словам Тики была сначала бывшей загадочного брата её мужа, о котором она высказывалась исключительно в сопровождении плевка через плечо, потом – ненадолго – бывшей самой Тики, а потом снова бывшей брата Карамона. Он даже видел её пару раз – симпатичная брюнетка в светлом сарафане, забегавшая в «Утеху», чтобы взять на вынос айс-латте и поцеловать Тику в щёку. Даламару таких отношений с бывшими было не понять – ну, нож, помните. – И что я там буду делать? – закатил он глаза. – Я даже не знаю, по какому поводу у вас вся эта встреча старых друзей. Тика тяжело вздохнула и забарабанила пальцами по лакированной поверхности стойки. – Карамон помирился с братом и теперь на радостях хочет, чтобы мы с ним помирились вообще все, – фыркнула она. – Я его брата в глаза не видела, он даже к нам на свадьбу не пришёл, но по телефону мы год назад, наверное, разругались в пух и прах. Не знаю, зачем он на это согласился, но мне лично нужен человек, который не даст ни мне, ни Крис уебать этого козла по башке кальяном… Даламар фамильярно закинул руку ей на плечо. Ладно. Ладно. Он высидит положенные несколько часов, выпьет пару коктейлей, – встречалась вся эта кодла в довольно демократичном баре, который он со своей стипендией даже мог себе позволить, – не даст двум оскорблённым женщинам забить кого-то насмерть и спокойно уедет домой учиться и фантазировать о своём о девичьем. Он внимательно посмотрел Тике куда-то в висок. – С тебя два, нет, три бесплатных кофе. И ты будешь слушать моё нытьё по профессору не закатывая при этом глаза. Тика уныло кивнула. Как-то так они и оказались здесь, в закрытой комнате «Башни», переглядывающимися с сумасшедшей скоростью и пытающимися взглядами не то друг друга убить, не то срочно сообразить, что им теперь делать. – Почему ты мне не сказала, что брат твоего мужа – профессор Маджере?! – прошипел Даламар, судорожно хватаясь за обнажённый девичий локоть. Объект его научного – и не только! – интереса как раз сидел спиной ко входу, обмениваясь желчными взглядами с сидящей через один стул Крисанией и с ещё каким-то рыжеволосым бородатым мужчиной за другим концом стола и размешивая в бокале зелёную мутноватую жидкость. Тика бешено посмотрела ему в лицо, на автомате накрыв его ладонь своей. – Ты же ни разу не говорил, как зовут твоего профессора! – прошептала она. – И я ни разу не видела Рейста! Как я должна была понять?! «Рейст». Сокращение, несказанное даже, так, подуманное, сладко прокатилось по языку, отдалось упруго где-то в гортани. Даламар зажмурился на секунду. – Может, потому что брат твоего мужа – ёбаное светило химических наук?! – для проформы возмутился он напоследок и потащил Тику к столу. Хватит уже убегать. Всё равно он никуда не денется с подводной лодки. В каком-то странном акте мазохизма он упал на стул между профессором и леди Тариниус. Тот медленно повернулся к нему и выгнул седую кустистую бровь. – Мистер Арджент? – он даже казался искренне удивлённым. – Какими судьбами? Даламар улыбнулся – по ощущениям, вышло вымученно и странно, словно у него разом заболели все зубы. – Я друг миссис Вейлан, – хмыкнул он. – Выступаю в роли её моральной поддержки на этом вашем празднике жизни. Профессор пробормотал что-то себе под нос – Даламар расслышал что-то вроде «подобное к подобному» и «хамло». Ожидаемо, но обидно. Даламар собрался с духом, огляделся и фыркнул. Хотелось одновременно уязвить и не позволить закончить разговор, не дать снова уйти в раковину отрицания. Простите, Крисания, вам не повезло. – А вы есть тот самый дважды бывший леди Тариниус, профессор? – он наивно похлопал ресницами, умудрившись даже не скривиться, когда ему заехали локтем под рёбра слева. Если всё получится, он обязательно упомянет её в своей речи на вручении Нобелевской. И пришлёт приглашение на их свадьбу. Профессор громко фыркнул. – Мисс. Крисси из Нью-Йорка, просто зачем-то притворяется британкой. Крисания повернулась к ним – держащая в руке сигару, она выглядела весьма угрожающе. – Ещё раз назовёте меня Крисси, профессор, – прощебетала она таким тоном, который даже ярый оптимист не решился бы назвать дружелюбным, – и я подсыплю вам ладан в стиральный порошок. Будете снова… благовонять. Даламар восхищённо присвистнул и сделал мысленную зарубку – никогда не ссориться с этой женщиной. Профессору, впрочем, кажется, всё было нипочём – он паршиво улыбнулся и чуть подался вперёд. – Зачем же такая жестокость, сестра моя во Христе? – лениво протянул он. Крисания невпечатлённо подняла брови. – Я перестала быть твоей сестрой во Христе, когда ты засунул в меня свой… Даламар почувствовал, как у него горят щёки – из-за Рейстлина Маджере с ним это начало происходить с нехорошей регулярностью. Сидеть между этими двумя было всё равно, что сидеть в жерле вулкана – и заодно в эпицентре бисексуальной паники. Тика перегнулась через Крисанию, прерывая перепалку, и суфлёрским шёпотом, так, чтобы всем, включая Рейстлина, точно было слышно, сообщила: – У Крис сейчас роман с одной из главных оппоненток Рейстлина, и он никак не может смириться с тем, что ему снова предпочли женщину… Тика хихикнула, прикрыв глаза. Рейстлин громко фыркнул, сверкнул молниями из-под ресниц и громче, чем следовало положил руки на стол. – Дело не в том, что она женщина, Тика, – прошипел он, – дело в том, что она консерваторша… Итак. Это совершенно точно был его звёздный час. Даламар был готов расцеловать и Тику, и Крисанию, и всю вселенную за такой шанс. Он решительно развернулся к Рейстлину всем телом, взглянул на него прямо и уверенно и протянул: – Что у вас за конфликт с консерваторами, профессор? Расскажете? Результат превзошёл все ожидания. Определённо, он выиграл эту грёбаную жизнь, придя сегодня сюда. Потому что Рейстлин, видимо, не ожидавший, что на таком сборище найдётся кто-то, кто захочет поговорить с ним на его любимую тему, да ещё и даст возможность с удовольствием полить грязью всех оппонентов, разразился яростной тирадой. Даламар её слушал с приоткрытым ртом, иногда вставляя необходимые ремарки и уверенно кивая, но в целом – в целом он просто слушал. А потом Рейстлин о чём-то мимолётно спросил его самого – и Даламар подхватил, увёл диалог в им обоим гораздо более близкий мир цитат, терминов и формул; и Рейстлин, неожиданно смягчившийся, послушно ввязался с ним в дискуссию. Они разговаривали и разговаривали, иногда повышая голос и ловя на себе странные взгляды остальных присутствующих за столом; Даламар не глядя тыкал на первые попавшиеся коктейли в меню и пил то, что ему приносили, едва ли ощущая вкус; Рейстлин изредка прикладывался к своему стакану, от которого травами пахло так резко, что там с равной вероятностью мог оказаться и какой-нибудь отвар, и чистый абсент, и глаза у него сверкали так ярко, что у Даламара глупо-глупо замирало что-то в груди каждый раз, когда они пересекались взглядами. – Мистер Арджент, – негромко хмыкнул профессор, и Даламар посмотрел на него – наверняка – абсолютно влюблёнными глазами, – вы знаете о теории трёх случайностей? Теория трёх случайностей была восхитительно не научна, и Даламару было так же восхитительно на это плевать. Он дёрнул уголком рта и согласно кивнул. – Один раз – это всего лишь случайность, два – совпадение, три – закономерность, – отрапортовал он. Рейстлин некрасиво усмехнулся. – Всё ещё хотите ко мне на научное руководство, мистер Арджент? Я, кажется, не могу так настойчиво игнорировать закономерности. Даламар блаженно, широко улыбнулся. И решительно помотал головой. – Нет, – просто ответил он. Брови Рейстлина поползли вверх, и он торопливо добавил, в глубине несуществующей души поражаясь собственной смелости. – Тогда я не смогу позвать вас на свидание. Рейстлин, явно не ожидавший такого поворота, снова напоминал оживший мультфильм – вытянувшееся лицо, красные пятна, огромные глаза. Только на этот раз Даламар этим почему-то почти любовался. – А вы хотите позвать меня на свидание, мистер Арджент? – вкрадчиво поинтересовался он. Даламар пожал плечами и нахально забросил руку профессору на плечи – что уже терять. – Я думаю, с вами мне точно никогда не будет скучно. Рейстлин фыркнул. – Вам придётся постараться, чтобы с вами не стало скучно мне. На них, кажется, смотрели все. Даламар демонстративно придвинулся поближе – почти профессору под бок. Кожа у него была горячая, а тело – острое, словно сделанное из неправильных фигур и ломаных линий. – Я просто сварю вам не тот кофе, – пробормотал он, счастливо жмурясь. Он был абсолютно влюблён и, кажется, имел все шансы обрести взаимность. Чего ещё можно было желать?.. – И принесёте мне наработки своей магистерской… скажем, через неделю. Думаю, где одно исключение, там и другое. Даламар улыбнулся ещё блаженнее. Да. Вот этого. *** Бонус – Профессор Маджере, а вы не задумывались о том, что между нами буквально химия? – Мистер Арджент, я не побрезгую снова выплеснуть вам всё это в лицо. – К сожалению, сейчас у вас в руках не латте со взбитыми сливками, а серная кислота. Вы ведь не станете растворять лицо своему любимому ученику? – Вы понятия не имеете, что я стану, а что не стану, так? – К тому же, если она попадёт кому-то из нас на руки, она расплавит наши обручальные кольца, профессор. – В оправданиях вам определённо нет равных.