До леса недалеко

У сидевшей с краю дамы собачка на коленках равномерно и непрерывно тряслась. Пожалуй, если сейчас взять какую-нибудь ноту, само собой получится вибрато. Серьезно, Давид не знал, что бывают еще такие поезда. Читал. В кино даже видел – в тех странных фильмах времен Советского Союза, от которых возникало чувство раздраженного непонимания и щемяще-сладкой тоски по тому, чего никогда не знал. Чего он только не начитался и не насмотрелся за тот год-то, когда… Но чтоб они правда еще ходили, эти поезда? Собственно, и ехал-то поезд не то что бы очень... вообще непонятно было, как он ехал. По грохоту казалось, у него вот-вот начнут отваливаться всякие жизненно важные поездам части. Но люди вокруг, сидевшие по трое на узких сиденьях, предпочитая личное пространство случайных попутчиков штормовой качке, были совершенно спокойны. Диа так вообще откровенно ржал, на него глядя. Небось, специально сел напротив, а не рядом, чтобы любоваться его экзистенциальным ужасом, коварный злодей. Злодей засунул длинные ноги в шортах и старых кедах под сиденье, выставив вперед острые коленки, потому что иначе они с Давидом ну никак не помещались. Иногда высвобождал то одну, то другую конечность, чтобы размять, морщился страдальчески. Так ему и надо. Могли же машину взять. «Так аутентичней», – загадочно пояснял Диа. Надо признать, аутентичней правда было. И пыльная, шумная, пахнущая потом и жареными пирожками электричка, и хрестоматийно русские ели и поля за окном. И главное – сам Диа. В свободной майке, с волосами, убранными под дурацкой панамой, без косметики – никто из посторонних случайных людей в жизни бы его не узнал. Он был совсем другим, и при этом – совсем собой. Сколько же граней у этого человека, – в который раз поражался Давид, едва сдерживая подступающую к горлу нежность, прикрываясь притворной досадой. Голубые глаза щурились от солнца, и улыбка – будто бы тоже от солнца – становилась шире. А может, это он опять просто над Давидом ржал. Давиду было куда сложнее сойти за местного, чем Диа, с его бледными конечностями и спокойной ухмылкой. Пришлось надеть очки и кепку. – Во-первых, анонимность, во-вторых, клещи, – пояснил Диа. – Что-о?! – Да не парься, в кепке тебя не узнают, ты же такое не носишь. – Кто не узнает, клещи? Эй! Насчет клещей мы не договаривались… – А они вообще ребята несговорчивые. И все равно на Давида пялились, хоть и не узнавали. Диа и от этого ржал. – Слишком ты нездешний. Не в смысле «не русский». В смысле неземной. Примагничиваешь. Издевается. Невозможно было даже делать вид, что на него сердишься. Невозможно не таять внутри, когда он вот так смотрит – веселый, спокойный, открытый. И смотрит-то на тебя. С какой-то теплой гордостью. Давиду аж страшно становилось, до чего хорошо было под этим взглядом. – «…ове… о…во» – прохрипел голос в динамике электрички, будто его душили демоны. – «Новое Токсово», – перевел Диа и благодарно распрямился. – «Новое» – это значит, есть и просто «Токсово»? – блеснул Давид, когда они выбрались из душной электрички на сельскую станцию, плавно переходящую в подобие рынка. – Точно, молодец, – похвалил Диа, огляделся вокруг. – Туда. – К лесу? – Нет, к маршрутке. Оказалось, от электрички надо было еще минут десять ехать на таком же пугающем автобусе, а потом еще минут пятнадцать идти пешком по трассе и через дачи. Для страны бескрайних лесов, добираться до леса тут было уж больно долго. – Это еще не долго, – как-то нездешне улыбнулся Диа. Не то грустно, не то счастливо. – А почему Ленинградская область все-таки? Рядом с Москвой, что ли, лесов нет? Ладно, электричка, ладно, маршрутка, но самолет-то зачем? – Тут природа северная, подумал, интересно будет – для разнообразия. – А-а. Не то чтобы Давид мог оценить отличия северных елок от центральных, но ему, в общем-то, было все равно, где проводить эти выходные. Главное – с кем. Погода была не сказать что жаркая, но и на север было не похоже, а после душного транспорта, пыльной трассы и нескольких холмов хотелось поскорее добраться до воды. Поэтому, когда за очередным перевалом вдруг открылся бирюзовый золотопесчаный карьер, обрамленный соснами и дымящимися мангалами, он показался Давиду чуть ли не оазисом. – О! – воодушевленно заметил он, повернувшись к Диа. Тот удостоил сей курорт лишь коротким взглядом, на секунду отвлекшись от навигатора и сообщил: – Нам не сюда. – Что? – Дальше, – он дернул подбородком на другой берег карьера, где сосны становились гуще. – Ты чудовище, – сообщил Давид, послушно тащась за ним и на ходу вытряхивая песок из сандалий. – Ага. Сейчас заманю тебя в лес и та-ам ка-а-ак… – Диа резко обернулся на него и ухмыльнулся так хищно и сладко, что Давида пот прошиб уже без участия погоды. Сразу открылось второе дыхание. Ужасно захотелось быть заманенным в лес, видите ли. Нормальные человеческие желания, что? Когда обходили карьер, стало понятно, чем тот Диа не угодил. Куча народу, стоячая вода, мусор. Не то, ради чего стоило ехать за тридевять земель. Впрочем, за чем именно ехал сюда Диа, Давид все еще не понимал. Просто доверял. Как всегда. Высокий песчаный берег был будто наскоро сшит корнями сосен, и все швы обнажились от времени и ветра. Между двух стволов над обрывом висели качели из доски и пары канатов. Диа поймал взгляд Давида и сделал огромные глаза: – Даже вот не думай, ясно? Давид усмехнулся. Вспомнилась их поездка по Берлину. Пальцы Диа, сжимающие его ребра. Искренне испуганные, но пользующиеся случаем пальцы. Отсюда лес становился темнее, сырее, прохладнее. Цивилизация растворялась вместе с проблесками карьера между деревьями. Диа огляделся и стащил панаму, театрально взмахнул голубой гривой, давая себе свободу. – Эй, Л’Ореаль Париж, а клещи твои как же, – спросил Давид, чтобы стряхнуть гипноз. – Рискну, – подмигнул он из-за льдистой занавески. Невозможно в такие моменты по нему понять, шутит или нет. – А-аа! – Что? Клещ? – Гриб! – Диа ткнул пальцем в сторону от тропинки и тут же сам устремился туда, как лис, почуявший добычу. Там и правда около белого ствола стоял ровненький серый гриб, как с картинки. – Ого. Он съедобный? – спросил Давид, отчего-то уверенный, что Диа в курсе. – Еще бы. Подберезовик, – проговорил он медленно по-русски. – Извини, по-английски не знаю даже. – Подъеб… – попытался Давид. – Береза, – Диа положил руку на белый ствол. Потом ткнул вниз. – Под-березо-вик. – Под-бьерозо-вик, – Давид улыбнулся. Русский словарь пополнялся туго, но неуклонно. – Ага! – Диа снова улыбнулся своей свободной улыбкой и присел на корточки. – Ты чего? Зачем он тебе? – удивился Давид. – Ну, друг мой, это же непреодолимо. Нельзя просто так увидеть гриб и не собрать его. Он аккуратно отколол гриб у основания, оставив корешок в земле, придирчиво изучил ножку. – Чистый. И сунул в рюкзак. Наверное, где-то между помадой от Донателлы и духами от Шанель. Давид не мог перестать улыбаться. Прошли еще пару метров, и тут уже он сам увидел. – Еще один! И вон! – у обочины тропинки стояли еще два таких же серых гриба. У Давида аж руки зачесались. Реально же – непреодолимо. – А, не, это желчные, похоже, – бросил Диа. – Что? – Давид уже присел рядом с одним. – Грибники бы их так тут не оставили на самом видном месте. И видишь, посветлее немножко, чем подберезовик. Желчные – они несъедобные. Ничего такого Давид не видел. Совершенно такие же грибы. – Ты прикалываешься, – с подозрением прищурился он. – Хочешь быть единственным, кто гриб нашел, признавайся? Диа расхохотался. – Скажи же, азартно? – Вообще-е, – Давид с тоской поглядывал на красивый гриб. – Точно несъедобный? – Ну, можно попробовать, лизнуть. Он не ядовитый, горький просто. Если так охота. Давид был вынужден признать, что ему охота. Осторожно отколупнул крошечный кусочек шляпки, сунул в рот. Выплюнул. – Фу-у, какое злодейство! – жаловался он, отплевываясь, пока Диа покатывался от хохота в кустах. Даже запить водой не помогло – горечь потекла дальше в горло. Вдруг Диа возник рядом из кустов как лесной эльф какой-нибудь и поднял ладонь на уровень лица. От глаз его всегда было сложно оторваться, и Давид не сразу догадался опустить взгляд. Под голубыми глазами на фоне голубых прядей на ладони лежала горсть синих ягод. Похожи на голубику, только мельче и темнее. – Заешь, – улыбнулся Диа и поднял ладонь еще чуть повыше. – Черника. Давид думать забыл про гриб, про охоту, про все вообще. Видел только голубые глаза, синие ягоды в белой руке, расходящиеся от них по запястью вверх голубые ниточки вен. Бережно взял эту волшебную ладонь в свои руки, наклонился, как к источнику, поцелуем собрал несколько ягод. С удовольствием почувствовал, как запястье Диа дрогнуло в его руках. А потом… – М-м-м, как вкусно-то, мама дорогая! Диа тут же со смехом выхватил руку, набросился на него и принялся заталкивать ему в рот остатки ягод. – Еще! Я хочу еще! – заявил Давид и начал оглядываться по сторонам. – Да она тут повсюду. Вон, смотри. И голубика тоже. Болото, видимо, недалеко. Грибы были забыты. Охотники переключились на десерт.

***

Диа не сунул ни одной ягоды в рот. Не до того было. Азарт смешался с острой жаждой позаботиться, одарить, в своих руках принести радость, побольше радости – живой, душистой, материальной, – и теперь это все бурлило внутри как черничное варенье. Горсть за горстью ягоды ссыпались в несчастную панаму, которую Давид при встрече обсмеял, одновременно пялясь на него с таким лицом, будто мечтал, чтобы на Диа не было ничего, кроме панамы. От воспоминания губы сами собой растягивались в улыбке. Он все еще время от времени удивлялся тому, как его жизнь вдруг стала такой. Нормальной. Счастливой. Как? Пальцы, умеющие срывать звуки новорожденных песен с гитарных струн и стоны наслаждения с чужих губ, теперь срывали просто ягоды черники, чтобы порадовать друга. Он заходил глубже в лес, переносясь от одного куста к другому. Чем темнее и сырее вокруг, тем крупнее ягоды, но на вкус будут кислее мелких, но нагретых солнцем, растущих у дороги и на полянах. Какой-то тут символизм как будто копошился, но Диа отмахнулся от него, как от липнущей к лицу паутины. Панама тяжелела, поясница начинала ныть. Распрямился, вдохнул сырого душистого леса полные легкие. Вверху качались ели, плавно, мерно, маятниками отсчитывали секунды, которые нужно перетерпеть. Раз, два… Стоит вдохнуть чуть глубже, и лес пропадет, сменится каменными стволами небоскребов, мох под ногами превратится в бетон… Три, четыре… Вот уже сейчас. Ногам уже холодно, где-то вдалеке кричат люди, кто-то ругается с таксистом, наверное. Почему все ругаются с таксистами? Почему нельзя вообще… Пять, шесть… А может, это кричат ему. Разве он разберет сейчас, из леса? Может, Алекс вернулся, а он упустил момент. Глаза слепит от кислоты, а не от солнца в вершинах сосен… семь восемь… Нет, пожалуйста, только не опять… Хотелось хвататься за деревья, врасти пальцами, как корнями, в мох, чтобы выдрали из леса только с мясом, только истекающего соком, чтобы больше не… Но нельзя трогать, нельзя прикоснуться даже мизинцем, иначе лес исчезнет быстрее. Лучше даже не дышать. А это выход. Может быть. Девять… Десять…

***

– Эй, по-моему, тут болото! – сказал Давид, когда нога утонула в мягком мхе чуть ли не по щиколотку. Поразительная наблюдательность, ага. – Диа? Он оглянулся впервые за пару минут охоты за ягодами. Диа было не видно за деревьями. Проклятье. Но они же вряд ли сильно далеко друг от друга отошли, да? Кричать не хотелось: вдруг тут все-таки ходят какие-нибудь случайные грибники или рыбаки. Вот это будет сенсация в новостях. Давид Валенте заблудился на болоте в лесах под Питером. Поворчать бы на Диа, что бросил его, вот только почти сразу внутри начал затягиваться тревожный узел. Диа бы не бросил. В том-то и дело же. Диа его ни разу не бросал по своей воле – каждый раз, когда так казалось, было что-то, что его заставляло, что-то… Жутким калейдоскопом разом замелькали в глазах картинки. Отель в Праге, вилла Дункана, запертая дверь ванной, ложные показания, «это было ужасно»… Давид, прекрати, что за истерика. Все закончилось. Человек отошел от тебя на пару метров, а ты уже хоронить собрался. И его, и себя заодно. – Эй! – тихо позвал он и добавил по-русски, мысленно морщась от акцента. – Ты где? Лес молчал. Давид высвободил ногу из мокрого мха и направился назад к тропе, откуда пришел. Под ногами хрустели ветки, кусты царапали каждый клочок кожи, до которого могли дотянуться. Паутина липла, будто пытаясь поймать в сети, задержать. Вспомнился принц Филипп, прорубающийся к замку Спящей Красавицы. Давид перестал обращать внимание, кто там по нему ползает; взгляд был настроен только на то, чтобы разглядеть голубые волосы среди зеленых лоскутов леса. Искренне надеялся, что в этот раз обойдется без драконов. – Диа? – снова окликнул он – хотел погромче, но охрип от волнения. И вдруг увидел. Диа стоял на месте боком к нему, чуть запрокинув голову. Совершенно неподвижно. Ярким пятном рядом на земле валялась панама. Давид даже замер сам на мгновение. Дальше пошел тише, осторожнее. Внутри все было ледяным. Он уже видел такое. Не в жизни, нет. На экране ноутбука – на записях, которые даже столько месяцев счастья спустя не вытравливались из памяти. Волосы тогда были белые, а не голубые. Руки были в синяках и ссадинах. Диа подошел к окну с таким видом, будто готов был броситься вниз. Но кто бы ему позволил. А потом он просто встал там и замер. И стоял, не шелохнувшись, минуту или две, как будто даже не дышал. Давид смотрел на него на записи и не мог пошевелиться тоже – каким-то кощунством казалось, если бы смог. Но сейчас было иначе. Сейчас он был тут – в том же времени, в том же месте. Он мог помочь. Не знал, в чем, но знал, что мог. И хотел. И должен был. – Диа? – опять повторил он, обходя друга и подбираясь ближе спереди, чтобы случайно не напугать. – Это я. Я здесь. Я потерял тебя. Прости. Диа не шевелился. Не слышал. Теперь Давид видел, как коротко и часто дрожит его грудь от слишком неглубоких вдохов, увидел распахнутые к небу глаза, застывшие и испуганные, будто умоляющие. Увидел мокрые от слез виски. На записи видел это только со спины. Еще один маленький кусочек в страшную мозаику, которую думал, что закончил. Глаза привычно защипало от горячего желания беречь. Отчаянно хотелось коснуться, обнять, дать тепло, нежность. Но не был уверен, что можно. Только бы не напугать. Только не сделать еще хуже. Диа не слышал слов. Но дотронуться до него без разрешения в этот момент казалось опасным – как до крыла бабочки или феи. Сотрешь пыльцу – не сможет летать. Диа не слышал слов. Но, может быть… Давида осенило. Он встал прямо перед ним, ближе, чем вытянуть руку. Запел. Тихо, осторожно, так же, как звал его. Пел не свою песню, и не песню Диа. Пел из нового, из их общего, того, что сочинялось между Первым Римом и Третьим, было пропитано июньской грозой, заставшей их на Чистых Прудах и запахом апельсинов, падающих на Виа Барберини. Просил его вспомнить о настоящем и будущем. Надеялся, что прав.

***

Музыка. Музыка была белой, золотой и карей. А еще голубой, прорезающей зелень серебристыми вспышками. Музыка была новой. Этой музыки не было там, в лесу из бетона, пока Диа молчал. Пока горло сковывало соблазном не делать вдох совсем. Музыка была борьбой, когда были силы бороться. Но посреди леса, в который сбегал, борьбы не было. И музыки не было… Кто-то боролся за него. Кто-то золотой, белый и карий. Кто-то теплый, будущий, настоящий. – Давид… – имя пришло как утро после кошмара. Диа вынырнул из паники, еще не веря, что не придумал его вместе с лесом, не придумал все, что было, начиная с того клуба, где одолжил одежду у охранника и вышел покурить. Глаза ощупывали реальность, готовясь к разочарованию. И столкнулись взглядом с карим, горячим, взволнованным, блестящим… – Господи, слава богу! Диа… Отчетливо почувствовал тепло у груди и плеча – ладони Давида, не решающиеся коснуться, но близкие, такие близкие, такие жаркие, что чувствовал замерзшей кожей даже на расстоянии. Мучительным движением заставил тело качнуться чуть вперед, чтобы встретить теплую ладонь грудью. Тут же Давид оказался ближе, теплее, рука легла на грудь полностью, вторая мягко сжала плечо, будто удерживая в этом мире. – Ох. Молодец. Дыши, Диа. Дыши. Я тут. Давид тут. Мы вместе. Диа заметил свою руку на груди Давида. Не заметил, когда Давид взял ее и положил туда. Грудь под пальцами поднималась ровно и медленно. – Раз, два, три, четыре, – будто ритм песни, Давид отсчитывал для него глубину вдоха. А Диа привык относиться серьезно ко всему, что касалось музыки. Слушал. Подхватывал. Сложно. Грудь узкая слишком, воздух не проходит. Давид настойчивый, знает, что он сможет. – Ты и не такое проворачивал, слышишь? Я же знаю. Дыши, Диа. Ты такой сильный, ты все перетерпел, что только можно. Все в прошлом. Ты справился. Победил. Слышишь? Дыши. Я же с тобой. Давид с тобой. – Ты настоящий. – Да. Да, я настоящий, Диа. Я здесь. – Лес настоящий? – И лес. О, господи… Эй? Ты как? – Перетерпел. Мир возвращался, складываясь по кусочкам. Дышать под руководством Давида было легче. Но вообще-то, легче было уже оттого, что Давид был тут. Что Давид был. Черт. – Черт, – выдохнул вслух. – Все хорошо, – сказал Давид. – Все прошло. Можно мне тебя обнять? Кажется, я умру, если сейчас тебя не обниму. – И я. Теплые, сильные руки сгребли в охапку, каждым миллиметром кожи стараясь слиться с ним, врасти в него. Как воздух. Как то, к чему привык сильнее, чем позволено свободному человеку. Диа не хотел быть свободным сейчас. Хотел быть его, Давида. Принадлежать. – Как ты понял? Что петь? – спросил, водя ладонью между лопаток. Чувствуя, как родная рука так же гладит его спину. – Просто… угадал? Подумал: что бы это ни было, это из прошлого. Самонадеянно, конечно. Но подумал, что напомню тебе о настоящем. – Угадал, – Диа кивнул, зарываясь лицом в плечо Давида. – Ну, вот как ты такой только?.. – Да какой? – смущенно усмехнулся Давид. – Заботливый. – Я бы лучше о тебе мог заботиться, если бы ты не сбегал от меня поминутно, – Давид проворчал, не переставая нежно гладить спину, массировать пальцами плечи. Диа почувствовал, как прошлое бледнеет, растворяется, как сахар в кипящей воде. Или ягоды в варенье. Сразу вспомнилось. – Я же хотел как лучше, – надеялся, что прозвучит как шутка, а не жалко, не хрипло. Ну, увы… Отстранился от Давида, быстро присел на корточки, поднял панаму. Как хорошо – была тяжелой, ровно упала. Ничего не просыпалось. – Вот, это я тебе. – Ч-что? Давид опустил глаза медленно, будто ему сложно было оторвать их от лица Диа. Ошеломленно посмотрел на ягоды в панаме – целая чашка, не меньше. – Ты что, совсем, что ли, не ел? Вместо ответа Диа высунул язык. Будто насмешливо-дерзко, на самом деле – чтобы продемонстрировать: чистый. Давид озадаченно нахмурился. – Теперь ты давай, – велел Диа. Диа потянулся в карман за телефоном. Давид, который, наверное, сейчас что угодно бы сделал, что бы Диа ни попросил, открыл рот, показал язык. Диа не сдержал смешок и одновременно нажал на красную кнопку. Повернул телефон к Давиду – совершенно обескураженный бойскаут с темно-пурпурным языком. – Ох ты ж, Иисус-Мария-Иосиф! – как всегда сдержанно выразился Давид. Диа расхохотался. – И ты что же, ты, значит… – Невинен, как младенец, – Диа снова показал язык. Очевидно, осознав, что он уже пришел в себя, и можно на него дышать – не развалится, – Давид снова шагнул ближе, лицом к лицу. – А если так? – хищно прошептал и поцеловал его резко и нежно, так, что Диа просто не мог не впустить его. Одна рука сжалась на полях панамы, вторая дрожала на шее Давида. Пальцы Давида вплелись в волосы Диа, легли на затылок, массировали мягко, прогоняя остатки боли, напряжения. Так хорошо, так спокойно, что он чуть не забыл целоваться. Но Давид и так отпустил быстро. – Ну, а теперь? – требовательно сказал он, прикидываясь, будто передать следы преступления было тут единственной целью. На самом деле отвлекал, возвращал, продолжал заботиться. Диа довольно улыбнулся посиневшими губами. – Ага! – победоносно крикнул Давид. – Немножко есть… Потом опустил глаза на панаму, которую Диа все еще держал в руке. – Кто бы еще говорил о заботе, а? Ты невозможный, ты знаешь? Диа улыбнулся. Усталость наваливалась бетонной плитой, как всегда после чего-то такого. И почему он думал, что сможет… Черт, начиналось-то так хорошо. – Пойдем к озеру. Хочу сесть и покормить тебя, – сказал он, развернувшись туда, где блестело стальной чешуей Мустаярви. Маленькое, ничье. Будет их сегодня. Давид не спорил. Только шел ближе, чем в последние несколько месяцев. Диа видел: это не паника и не недоверие. Просто желание быть ближе, необходимость почти. И, может, чуть-чуть – забота. Это правда было настоящее. Такого никогда не получал в прошлом и не позволял себе в мечтах. Выход к озеру был узким – не пляж, а просто небольшая поляна. По сторонам – тростник и кувшинки, дно – илисто-земляное, с редкими камешками. – Оно торфяное. Естественное. В отличие от карьера, – объяснил Диа. – Поэтому такое темное. А еще оно холоднее и чище. И людей тут нет. – Будет наше, – кивнул Давид, опускаясь на траву спиной к большому камню, покрытому переливчатым малахитовым мхом. Поднял руки, зовя Диа за собой. Диа сел, все еще мысленно улыбаясь от того, как они с Давидом похожи. Зачерпнул горсть черники из панамы, подставил Давиду. Тот нагнулся, поцеловал ладонь, сгребая ягоды губами, языком. У Диа мурашки побежали от запястья и вдоль позвоночника. – Представляешь, что зверушку в зоопарке кормишь, поди? – усмехнулся Давид, улыбаясь свежеокрашенными синими зубами. – О! Так вот, что мне это напоминает! – притворно обрадовался Диа. – И кого? Лошадь или обезьяну? – Жирафа, – Диа протянул новую пригоршню. – Ресницы вон какие тож. Как назло, Давид прикрыл глаза, слизывая ягоды. Диа резко вдохнул. – А ты… Ты ни на какого зверя не похож, знаешь, – Давид перенял эстафету, сунул руку в панаму, задумчиво посмотрел на ягоды и протянул Диа. – Ты на птицу похож. Какую-то, какие ни тут, ни у нас не водятся. Или, знаешь, водятся, но их никто не видит, только рассказывают. И мне так повезло, что ты мне показался. Прежде чем собрать ягоды с ладони, Диа посмотрел на него снизу вверх из-под ресниц. Давид волновался. Столько времени уже, столько всего было, а он все равно. Это хорошо, наверное. Потому что Диа тоже волновался до сих пор. – Хочешь… Ты хочешь рассказать? – с подставленной Диа ладони Давид задумчиво взял одну ягоду, сунул в рот. Диа знал, о чем он думает. О том, что молчание дорого стоит. И не в том смысле, что оно золото – ерунда это. А в том, что умолчишь вот так о чем-то, и потом расплачиваешься за это. Родные грабли. Вздохнул глубоко. – Я… Подмосковные леса в детстве все облазил. С друзьями. Алиску даже брал пару раз. Там такое все… Приключения, чудеса, но… родные приключения, знаешь. И потом, после, когда… Когда было всё вокруг становилось… слишком, я представлял, что я там. Терялся на свободе. Успокаивало. Давид как будто не дышал с тех пор, как Диа начал говорить. Не смотрел на него даже. Диа глянул искоса, увидел, как дернулся кадык на смуглой шее. Снова потеплело внутри от того, насколько горячо, болезненно остро Давиду не все равно. Стыдно было признаться, что это тоже нравилось. Что от этого становилось легче. – Поэтому Ленинградская область? – спросил, наконец, Давид, справившись с собой. – Ага. Очень хотелось в лес, свой, настоящий, но боялся, что испортил его для себя. Думал, может, не сработает память, раз природа другая. Вот эти все сосны, куски гранита, покрытые мхом… – Недостаточно другая, – сердито сказал Давид, будто злился на куски гранита. Хотя, понятно, на что он злился. – Угу. Показалось, что сейчас все пропадет, что ничего хорошего не было, и я снова буду где-то там, откуда пытался сбежать. – В следующий раз в джунгли поедем, – заявил Давид, продолжая хмуриться, но Диа уже видел, что глаза у него блестели. В животе снова стало горячо. Его любят так сильно, что сдерживают слезы боли за него, лишь бы рассмешить, не оставлять надолго в темноте. Долго ли тут усомниться в реальности всего – как такое чудо вообще на него свалилось хоть? Никогда везучим не был. Диа рассмеялся, показывая, что оценил, что все хорошо. Теперь уж точно хорошо. – Ты их не ешь по одной. Вместе вкуснее, – ладонь с ягодами поднялась ближе и слишком резко. Давид влетел в нее носом, перепачкался в соке. Тут же ринулся мстить Диа тем же образом. Через пару минут они оба были измазаны соком, как какие-нибудь лесные шаманы. – Так, все, теперь уже назад дороги нет, – сообщил Диа, вскакивая с места и сбрасывая кеды. – Э-э? – Мы сюда отдыхать приехали или унынию предаваться? – Диа поднял бровь и расстегнул ремень. Взгляд Давида, как в каком-нибудь комедийном мультфильме упал с его лица на пояс. Но уже в следующую минуту мозг догнал зрение и прочие органы, и мальчик принялся раздеваться – торопливо, будто это соревнование было. – Тебя прям хоть сейчас в пожарники, – широко улыбнулся Диа и закусил губу. – Только наоборот. – Что? – Догоняй!

***

Всё будто замерло в моменте, в картине из красок и хрусталя. В ушах даже звенело и шумело. Хотя это, может быть, сосны. Когда Диа оказался без одежды на фоне озера из черненого серебра, обрамленный соснами, и тростником, и небом, у которого были его глаза. Давид мог бы сказать, что ничего прекраснее не видел, но это было не так. Потому что он видел Диа в костюме охранника у ночного клуба, трущим уставшие пятки. Он видел его на крыше в грозу. И под деревом в дождь. Он видел его во всем черном, опасного и в опасности. Он видел его перед огромным залом, выступающего в последний раз и из последних сих. Он видел его в больничной рубашке. В домашнем халате. И без всего. Видел его без косметики и без тайн. Это всё было самым прекрасным, что Давид когда-либо видел. Каждый раз, каждый момент, каждый день. Каждый Диа. И сейчас. Он просто никогда не привыкнет. И не собирался даже, не ожидал. – Эй! – сказало абсолютно нагое видение, зачерпнуло воды в ладони и бросило в Давида. Долетела буквально пара капель, но он все-таки немного очнулся. Улыбнулся как дурак. – А тут можно… того? – глянул на себя сверху вниз. Ну, молодец, Давид, вовремя спохватился. – Да тут нет никого, – Диа уже осторожно, но решительно шагал в темную воду. – Все на карьере полоскаются, в лягушатнике. А тут вода чище. Холоднее, но чище. Источники внизу. Давид усилием воли вывел себя из благоговейного ступора: не дай бог еще Диа подумает, что он мнется, – и пошел догонять. Вода была мягкая и плотная, будто оливковое масло. Внизу холоднее, чем на поверхности. Она ласкала тело, но напоминала о своем характере: с ней не расслабляйся. Северная природа, прости господи. Разводя слои воды руками перед собой, Давид прищурился на почти сливающуюся с небом голову впереди. Тоже северная природа, если подумать. Для итальянца, уж точно. – Догоняй! – звонко крикнул Диа, снова превратившись из сказочного духа в мальчишку, который ехал в лес на электричке. Давид погреб быстрее. А потом Диа вдруг исчез. Голова была на поверхности, не так далеко, и вдруг – пропала. Разум говорил Давиду, что просто нырнул, дурень. Но холодная вода внизу касалась живота, и не больше пятнадцати минут назад он… А потом его живота вдруг коснулось что-то, кроме воды, и Давид от неожиданности чуть не выскочил из воды, как дельфин с конечностями. – Да ты!.. Диа всплыл рядом, хохочущий, мокрый, абсолютно довольный своей дикой выходкой. Ой, ну, дурень же, ну… – Ненормальный. Я, между прочим, испугался, что ты пропал! Давид начал отчаянно жестикулировать, дабы донести до этого изверга свое негодование на привычном языке. Для этого приходилось сильнее работать ногами, а это было утомительно, так что праведный гнев быстро начал затихать. Тем более совершенно невозможно было сердиться на Диа – даже в шутку, – когда он был вот такой. Совсем рядом, нос к носу почти, а с носа, с ресниц, с мокрых волос стекают блестящие на солнце капли. И глаза, словно промытые водой, еще синей обычного. И веснушки, нагретые солнцем – ярче. И ключицы, торчащие над водой – острее. Давид сдался: опустил руки, коварно улыбнулся и сгреб своего озерного духа в охапку, прямо там, в озере, обнял холодные плечи, зарылся носом в русалочьи волосы, нашел губами ухо. С удовольствием почувствовал, как лопатки вздрогнули под его ладонями. Потом Диа шумно вдохнул, вцепился в него, не то желая оттолкнуть, не то – утянуть за собой на дно морское – ладно, озерное. – Балбес! Ты же нас утопишь, – хохотал он, не выпуская, однако Давида. – Я замерз, – сообщил Давид. – Греюсь. Их ноги отталкивались от воды, стараясь не дать им пойти ко дну, и коленки от этого то и дело сталкивались друг с другом. Смешно, раздражающе, приятно. Сейчас они устанут, придется отпустить его, но можно еще капельку… Вдруг он заметил, что они за баловством доплыли почти до другого берега, и впереди, на пару метров вокруг все было покрыто широкими зелеными листьями и… белыми цветами. – Диа, смотри. Он даже выпустил свою добычу от неожиданности, и Диа послушно обернулся, дыша чуть чаще положенного. Устал? – Кувшинки, – восторженным шепотом сказал он, будто цветы были живыми, и он мог их спугнуть. Давид сделал несколько гребков в сторону берега. – Только не рви, – как-то испуганно-умоляюще окликнул вслед Диа. – Нет, конечно. Посмотреть хочу. – Осторожно, не запутайся. У них стебли такие, мощные, как лианы. Или как водные змеи, – подумал Давид, наткнувшись ногой на живую сетку в глубине. Пробираться между ними было мерзко. Но когда он приподнялся надо поверхностью и заглянул в чашечку первого цветка, у него снова, в который раз за сегодняшнее приключение, захватило дух от красоты. – Иди сюда, а? – позвал он. – Зачем? – Ну, пожалуйста. – Да ну-у, фуу, лезть в эту тину. Мало ли, кто там водится еще… – Танки грьязи нэ боятса? – процитировал Давид, коварно прищурившись, и с удовольствием увидел изумление на лице Диа. – Вот же ж! – он с улыбкой покачал головой и отважно ринулся в сети за Давидом. – Что? – спросил, снова остановившись рядом. Давид, молча, приподнял один цветок, аккуратно, чтобы не сорвать, и поднес его прямо на стебле к виску Диа. Тот ухмыльнулся, но как-то немного смущенно, почти робко даже? Увидел, что Давид серьезно. – Украшаешь свой танк, боец? Не сдержался. Давид в ответ закатил глаза. Улыбнулся – мол, я же серьезно, ну. – Свою русалочку. Очень хотел посмотреть. Тебе идет, – держа одной рукой цветок у уха, другой Давид мягко отвел мокрые пряди с лица Диа. Осторожно стер пролившуюся с волос на щеку струйку. – Почему-то всегда все самое красивое появляется где-нибудь в темных водах, и пробираться к нему надо через сети, которые его опутывают. Хочется забрать с собой и унести. Улыбка Диа начала медленно таять, брови – подниматься. Он был бы почти готов бежать, если бы не руки Давида – не держащие, но и не отпускающие. – Но черт возьми, как же это того стоит! – выдохнул окончание речи Давид. Диа моментально расслабился – даже не касаясь его, Давид это почувствовал. Глупый. И Давид тоже глупый – тянет его на это все. На красивости. Но что делать, если жизнь рядом с Диа – какая-то вечная сказка в стихах? Страшная сказка, и красивая. На этот раз Диа подался вперед первым, оставляя кувшинку позади, обвивая Давида руками, толкнул в бело-зеленую мозаику. Ему тоже идет. Давид сделал вдох, будто собирался нырнуть, и Диа стал озером, которое приняло его. От его кожи пахло водой и еще немного – черникой. И хотелось сцеловывать капли с ресниц и солнце – с веснушек. Губы Диа оставляли поцелуй за поцелуем, поднимаясь снизу вверх по его скуле, будто нанизывая жемчуг на нитку. Потом остановились у уха и: – Кувшинку, пожалуйста, не трогай. А меня можешь забирать и уносить. А то, знаешь, ноги у твоей русалочки сейчас уже отвалятся.