Семнадцать

Лишь вспоминание,

О той минутной слабости.

Здесь ты задержи дыхание,

И я останусь в памяти

Карелия. Хэнк не знал, как к ней относиться. Он, безусловно, любил свою бабушку, ему нравились сосновые леса и озеро, отпечатавшееся в голове больше похожим на бескрайнее море. Ему нравилась компания, друзья детства, с которыми они собирались на площадке и играли в казаков-разбойников, в стоп-земля, в московские прятки, даже в скучные догонялки, а когда стали старше — в карты. Ему нравилось купаться и ездить на велосипеде. Ему нравилось допоздна сидеть на тяжелой железной карусели и разговаривать, пока недовольный дедушка не придет, чтобы загнать его домой. Лето — это всегда хорошо. Нет, правда, целых три месяца полной свободы, о чем можно жаловаться? Да, бабушка иногда ворчит и заставляет полоть грядки. Да, его будят не позднее девяти утра. Да, иногда целыми днями льет дождь, а друзья разъезжаются к середине августа. Да, ему уже семнадцать лет и хочется тусить «со своими», которых не отправляют в «ссылку». Да, по сравнению с городскими — дачные истории, мягко говоря ни о чем. Хорошо, что у каждого «да» есть свое «но», но… Хэнк отстаивал свое право остаться в городе так долго, как мог. Солидный срок — минут пятнадцать, пока за ужином Константин Анатольевич не хлопнул по столу и не пригвоздил к небу оставшиеся, еле-еле трепыхавшиеся на языке, аргументы железным: «Едешь к бабушке. Без разговоров. Скажи спасибо, что без домашнего ареста». Кенты ржали, узнав о поездке, сестра без конца трепалась с дачными подружками по телефону, а Боря думал, что теперь делать. То ли отбиваться от Михи с его шутками про карманных песиков (карманным песиком, естественно, был Боря), то ли орать на сестру с просьбой заткнуться хотя бы в час ночи, то ли вспоминать фамилии дачных друзей и искать их ВКонтакте. Лет в двенадцать они свято были уверены, что дачная дружба — дружба, действующая по России, и разу уж у них появились телефоны, то неплохо было бы «зафрендиться» и собираться в городе. Возможно, возникли бы трудности: Карелия большая, а Боря вообще ездил в деревню из Санкт-Петербурга. Проблема была в другом: никто никому так и не написал. Следующим летом на первой встрече (встречи не назначались, просто по приезде каждый был обязан прийти на детскую площадку, сесть на старую железную карусель и ждать, пока на него слетятся старые знакомые) все хмуро пооправдывались, мол, не было времени, школа, шестой класс, ну вы сами понимаете… об этом забыли на следующий день. К пятнадцати годам половина аккаунтов ВКонтакте обзавелась статусом «Был (а) в сети в 4 августа 2018». Все, что было на даче, так и осталось на даче. Ни разу за все время не решившийся написать дачной братве первым, и, походу, не зря, Хэнк, лениво листавший список друзей, наткнулся на знакомое повзрослевшее лицо. Лицо улыбалось, было в сети всего минуту назад, и вообще, в десять лет Егор был его лучшим дачным другом, а Екатерина Михайловна — его бабушка — всегда звала Борю на чай, будто специально игнорируя остальных. Егор Меленин. И фамилия у него такая, добрая, радушная, всеми своими семью буковками говорившая: «Напиши, хуже не будет». Какому-нибудь Егору Пошелты писать бы не стоило, а здесь всего лишь Меленин. Почему бы и нет.

Йоу

02:34

Все хорошие диалоги всегда начинаются с «Йоу». Боря скривился и откинул телефон. Им всем по семнадцать-восемнадцать лет, боже, какое «Йоу?» У всех свои интересы, свои заморочки и свои истории, никто точно больше не захочет с воплями носиться по деревне; допоздна сидеть на карусели; и есть чипсы, привезенные добрыми бабушками из города, на пляже. Им всем просто не о чем будет поговорить. Так, пару раз соберутся, по традиции, и забросят, потому что в семнадцать лет хочется покурить и выпить водки, а не шаркать белыми кроссовками, левым или правым, по земле, чтобы разбиться на команду казаков и разбойников. Провести лето на чердаке — почему бы и нет, отличный план. В конце концов, есть подружки Оксаны, которые всегда были не против Бори в их компании. Привет бро 02:36 Я уже забыл что у тебя мой вк есть 02:36 На дачу едешь? 02:36

Еду

02:37

У вас вообще кто-то есть?

02:37

Ну так 02:38 Почти как в старые добрые 02:39 Там кисыч про тебя спрашивал 02:42 Обрадую? 02:42

Я приеду через дня три

02:45

С Мелом они прообщались до самого утра. Боря не хотел. Так получилось. Егор все еще влюблен в Анжелку, девочку из, по общедеревенскому негласному соглашению, самого красивого дома; Гендос так же пропадает, а Киса… Киса просто Киса, как обычно. Удивительно, сколько воспоминаний пробуждает фотка озера. У них однозначно разный взгляд на это место, потому что Хэнку как-то не доводилось сосаться на мокром песке, а Мел в голосовых пересказывал это событие таким тоном, от которого в воображении рисовалась картина: вот он лежит, а по принесенной простыне растекается что-то мокрое и ядрено розовое. Влюбленность, то есть, или как это по-русски? «Да, бро, весело тебе там», — подъебывать Егора Боря не стал, но аккуратно свернул разговор на другого, более интересного человека. Человека он с переменным успехом избегал со своих четырнадцати. С переменным — потому что трудно избегать казака, когда ты разбойник, так же трудно, как когда во время игры в прятки в кустах спряталось трое, за машиной — двое, на дереве сидят четверо, а ты, как дурак, встаешь за спину воды и думаешь, что тебя не поймают. И вообще, они в одной компании, было бы странно играть в незнакомцев и отсаживаться на противоположный конец безразмерного покрывала. Странно, но еще более странным были неосознанные попытки быть рядом. То слишком далеко, то слишком близко. Хэнк думал, что это слишком, поэтому тянулся за бутылкой спрайта, которую протягивал Ваня не ему, и обязательно проливал половину. И, все-таки, Ваня — это действительно слишком. Киса — немного проще. Киса постоянно ловил его в казаках-разбойниках, и пока кто-то держал Хэнка так, чтобы не вырвался, пусть это и запрещено правилами, пихал под футболку крапиву и выпытывал букву. Боря от этого, честно говоря, не только не мог выговорить ее, но и забывал целое слово. Это всегда было странно, а прошлым летом, когда Мел загадал «авианосец», он даже не доиграл до конца. Киса и Гена поймали его на дорожке к пирсу, повалили на траву, выбили дрогнувшую на губах «ц», после того, как их не устроила буква «а» и оставили валяться в траве. Крапива — черт с ней, но вот бежать дальше со стояком совершенно не хотелось. Остаток лета Боря думал, заметил ли кто-то этот инцидент. По идее, если бы Киса заметил, то обязательно бы подъебал, хотя, как он мог не заметить? Ваня сидел у него на коленях и скалился, размахивая «орудием пыток», Хэнк буквально весь был на виду. Но если заметил — почему не подъебал?.. Это можно было списать на гормоны, но Боря не врал себе. Просто недоговаривал: слов не хватало. Даже в чате с Мелом, он не мог придумать, почему интересуется этим, но Егор тактично не уточнял и рассказывал самую-самую малость. Это было очевидно. «Про человека вообще мало че можно рассказать, если ты в него не влюблен», — говорил Гендос. Его цитатам однажды сделали паблик «Гена 4ever», с явно угашенным крокодилом на аватарке, но вели его часа четыре от силы. Во-первых в тот вечер Гена прямо фонтанировал цитатами, мудростями и афоризмами, а во-вторых все сошлись на том, что такими раритетами не делятся — их под сердцем хранят. Это, кстати, тоже он сказал. Хэнк действительно мог много чего наговорить о Кисе, даже если и бегал от него последние года три. Просто Боря — внимательный мальчик, а логика у него отсутствовала, по крайней мере, когда дело касалось Вани. Вообще, над словами Гендоса он как-то не думал. Были дела поважнее, например, неудачно зайти в теплицу за огурцом, а выйти из нее с тяпкой и немного подпорченным настроением, а потом, с ноющей поясницей, залипать в окно, надеясь, что Киса пройдет по улице, посмотрит в его окно и помашет рукой. Такое уже было. Хотелось бы на бис. Из дома этим летом Хэнк выходить не планировал, так что, возможно, поймает момент. Главное в самый ответственный момент не залипнуть в телефоне. С утра оказалось, что «трех дней» нет и в помине. Завтрашний выезд оказался очень кстати, потому что на самом деле Боря совершенно не представлял, куда мог бы себя деть. Если только залезть в свой безразмерный чемодан, лечь между шлёпками и шелестящей пачкой чипсов, и попросить Оксану выкатить его в прихожую, в ожидании недовольного «Я уезжаю через пятьдесят две секунды!». Сестра обычно выскакивала из ванной на «Шесть», и сваливала еще кучу вещей в сумку и самое главное — не в свою! «Женские сумочки, положи туда телефон, и она разойдется по швам», — закатывал глаза Хэнк. Зато потом в шоппере, чтобы найти пауэрбанк (естественно, Оксане) приходилось вываливать все на колени, половина вещей закатывалась под кресло, отец нудил под ухом… Семь часов до Кондопоги — непередаваемое удовольствие. «Борис, вынь наушники, давай поговорим нормально!», «Выпрямись, что как крюк сидишь?», «Я в твои годы на элетричке потной ездил, цени, что в машине сидишь»… Мама, сидящая на пассажирском сидении, мудро не вмешивалась и смотрела на березы, потом на осины, потом на ели и сосны. Константину Анатольевичу тоже следовало бы так ехать: молча сидеть и наслаждаться, а то с каждым «Ты посмотри какой лес! Ну какой лес, а Борь! Оксана, дочь, ну ты хоть посмотри!», поездка все меньше и меньше походила на безопасное мероприятие. Леса в Карелии действительно хороши и в основном славились тем, что отбивали инстинкт самосохранения. Бежать в ледяное озеро под проливным дождем? Махать дальнобойщикам? Наперегонки бежать по трассе? Плыть от одного конца озера до другого на дырявом надувном матрасе вшестером? Кошмарить продавщиц в соседнем селе? Прожить хотелось коротко, но ярко, так, чтобы у оперуполномоченных, в случае чего, слепило глаза, а солнце, застыдившись своей немощи, уходило за тучи. Про «коротко, но ярко» придумал Киса. Тогда его добрые тетушки привезли пиво и Хэнк распорол ногу на трубах. По-тупому, когда хотел уходить домой, потому что бабушка начала писать и звонить во всех соцсетях. Кто-то попытался его остановить, схватил за руку и вот. Шрамы украшают мужчину, но почему-то подбуханные подростки подумали, что Боря умрет от кровопотери, или от заражения крови. Хэнк чуть не сдох прямо там, не от боли, а от страха, что нога сгниет и больше не получится скакать по трубам. Про остальные прелести жизни в России с инвалидностью он не подумал: каждое лето его мир сужался до дачного кооператива и соседнего поселка и только в августе он расширялся обратно, неохотно, медленно впуская в себя весь остальной мир. Центром этого мира была всегда детская площадка. Хэнк открыл глаза, когда машина почти проехала ее, и, обернувшись, успел мельком увидеть Кису, одиноко качающегося на качелях. Скорее всего, это был он: знакомые спутанные кудри его выдавали, или, может быть, там сидел его брат-близнец, потому что Ваня ненавидел гулять в одиночестве. Забавное наблюдение: он никогда не приходил на площадку первый и никогда не прятался в одиночку. Боря успел подумать: "Хоть что-то не меняется". Киса всегда садился на правые качели, и, иногда, пускал кого-то сесть рядом, но чаще ногами отбивался от посягательств на его место. Лет шесть назад качели, желто-синие, с деревянными сидениями воспринимались как чудо, и хоть через пару лет они начали безбожно скрипеть и шататься, дети всегда хотели качаться именно на них. В пятнадцать Хэнк злился. Не на качели, а на любовь Кисы быть в компании. Тогда ему очень хотелось побыть с Ваней вдвоем, но все никак не получалось, а когда получилось… Несколько неловких попыток «просто пройтись» вместе с ним до дома всплывали бессонными ночами. Сначала история, как в шестом классе на первое сентября на Борю орал отец; потом как в первый раз думал украсть жвачку в магазине и сразу же попался; потом, как к училке подкатывал и, напоследок, припечатывая — две прогулки, на которых Хэнк уверенно рассказывал про свои первые «отношения», а мокрые кроксы унизительно скрипели при каждом шаге. Еще более унизительным было то, что в третий раз, когда Боря пошел следом за Кисой он при всех крикнул: «Не, Хэнкалина, если ты опять про свои потрахушки собрался рассказывать, то лучше с Илюшей сходи. Ему понравится». И вроде все ржали над Кудей, но больше к Ване он не подходил. Следующим летом — избегал, но трудно избегать компанию, которая орет под окнами, зазывая на Дикий пляж. Киса орал вместе с ними. Прыгал. Руками размахивал еще, не оставляя выбора, но находиться рядом с ним… Не ставьте рядом с Кисой, лучше утопите! Хэнк даже почти решился, но было холодно. В одиночку лезть в ледяную Палью — плохая идея. Творить хуйню без друзей неинтересно и глупо, но ненамного глупее, чем мысли о Кисе. Боря случайно промочил кроссовки вместе с последними чистыми носками, оступившись на камне, наткнулся на Риту с Оксаной и начал понимать, почему Ваня не ходит один. Точнее, в полной мере осознал слова Генки, после того, как его чуть не забрали за браконьерство. «В этих лесах если ходишь один, то все, весь пиздец на тебя одного валится, а когда в компании, то он вот, равномерно распределяется. Учитесь, молодежь!» Учатся, как известно, на ошибках. В семнадцать, кое-как затащив два чемодана на чердак (зато не пришлось подниматься два раза), Хэнк присел на кровать и задумался. Провести время с Кисой все еще хотелось. Тем более — наедине. Диагноз, блять. И вроде бы, взрослые люди, все давно забыто, никто не собирается подъебывать его, но тело отказывалось вставать, сердце как-то странно забилось, и вообще… Вообще, лучше достать удобные шорты и побрызгаться от комаров. Окс принесла фумигатор и грохнула сумку на небольшой столик, явно дав понять, что для вещей Хэнка останется маленький стульчик, и то не факт. Может быть, вообще разложит свои скромные мелочи на машине, которая сушит грибы и яблоки. Ничего страшного, ему не нужно много. Все важные вещи остались под крышей на Диком пляже, в кустах. — Борь, ты где спишь? Я если что, справа, так что… — они с детства спали напротив друг друга и постоянно ссорились за кровать с розеткой. — А я займу диван, — усмехнулся Хэнк. Он уверенно перенес чемодан поближе и вальяжно раскинулся на свежепостиранных подушках. Бабушка бы убила, но на чердак она не поднималась. — И проворочаешься там, на жестком, — закатила глаза сестра. — Зато хоть ноги вытяну. Ты гулять пойдешь? — Нет, Борь, я устала, — Оксана упала рядом с ним и полезла подключаться к домашней сети, — А вы не соберетесь сегодня? Видела, Киса твой сидит, наверняка ждет. — А может это Рауль? — усмехнулся Боря и пихнул сестру в бок локтем. — А может ты просто пойдешь, и дашь мне личное пространство? Личное пространство — это аргумент. Значит, Окс сама разложит его вещи и разберет постель. Вполне равноценный обмен. Вылив на себя полбанки спрея от комаров, который стоял на крыльце столько, сколько Хэнк себя помнил, он выбежал с участка. Отец что-то крикнул ему, но Боря отделался дежурным «Завтра весь вечер с вами», зная, что весь завтрашний вечер проведет на пляже. Или в лесу. Или на каруселях. Если, все соберутся, а все обязательно должны собраться, то дома его никто не увидит. Дача не для того, чтобы лежать на чердаке, а для того, чтобы в очередной раз обойти лес и попытаться найти клад (или труп) через приложение, которое когда-то было популярно и привело их к концу полуострова. Это был хороший день, один из тех, про который потом рассказываешь одноклассникам с мечтательной улыбкой, а они только удивленно поднимали брови: «Неужели твоя Карелия круче Турции? Я вот сомневаюсь». Все разошлись по домам почти в полночь, с мокрыми по колено штанами, потому что шли по болоту, а Илюша вообще соскользнул с одного из камней на берегу, утопил свой айфон в озере и орошал и так увлажненные дороги к своему дому. Его несчастный вид пробудил сочувствие даже у Кисы: «Да не переживай ты, Кудь, с каждым случается». Ночью Боря ныл Оксане на тему того, что его Ваня за такие происшествия только стебал. Это была единоразовая акция, больше он к такому не возвращался. Зато возвращался в компанию, а в компании — Киса. — Опа, Хэнкалина, куда летим? — Боря улыбнулся. Киса шел ему навстречу, совершенно точно не похожий на Рауля, с «пидорской» сережкой в правом ухе, и кричал, — Гутен морген! — Ты сам-то знаешь, как это переводится? — они обменялись приветствиями. Стукнулись плечами, — Я не знаю, — Хэнк поднял руки вверх, предугадывая дальнейшее развитие диалога. Киса будет острить, а он будет отбиваться, как обычно. — Да что ты вообще знаешь, — вполне миролюбиво закатил глаза Киса, — На ламбушку пойдем? — Давай, — согласился Хэнк, — Ко мне или дальше? — Дальше. Не хочу нарваться на Анатольича. Разворо-от! — он потянул Борю за собой. По-хорошему надо было написать Мелу. Он бы, наверное, всех собрал, или просто присоединился, но Хэнк оправдал себя тем, что Киса про Мела ничего не сказал. Хотелось провести с ним время и проверить себя: вдруг прошлое и позапрошлое лето — просто период? Попытка почувствовать себя взрослым. Или протест? Оксана сочувствующе говорила: «Это пройдет», и буквально месяц назад Боря ей верил, но стоило только пересечь границы Карелии — все. Стирались убеждения, грани нормальности, и Ваня Кислов прыгал из редких снов в реальную жизнь. Лезущие в глаза патлы, задорный смех, ебанутые подъёбы — получите, распишитесь. Он украдкой бросал быстрые взгляды на идущего рядом Кису и смотрел: екает ли что-то «там», или все нормально. Пока что чувства попадали под оценку «ну так». Ваня нес какую-то чушь, затыкаясь только чтобы отмахнуться от комаров. Хэнк хотел остановиться у другого причала, более надежного, но Киса покрутил у виска и пошел дальше. Чем дальше в лес… В деревне вообще так: чем безопаснее место, тем меньше хочется туда ходить. Дальний причал с каждым годом шатался все больше, доски гнили, но ходить туда они любили. Удобно: вода, черника в двух шагах, водомерки и тишина. Водомерку Боря однажды съел, на спор, и был единственным, у кого вообще получилось ее поймать. Одну, но все же. В тот вечер вместе с ним ловить водомерок очень хотел Кудя, но его к воде близко не подпускали, во-первых потому, что Илюша постоянно вляпывался в говно, и совсем не метафорическое, а во-вторых, потому что с дальнего причала однажды наебнулся даже Гендос. — А че ты? — Киса прыгнул на скрипнувшую доску и обернулся, — Молчишь. Про потрахушки свои не рассказываешь. — Кис, кончай. Два года прошло, — он даже не начал, а Хэнк уже поймал себя на том, что это раздражает. Удивительно, что Киса вообще о таком помнит. Доски покачивались. Водомерки плавали. Сухие иголки, которыми был усеян причал, никого не волновали: Боря с Ваней уселись почти плечом к плечу, — Еще предложи водомерку схряпать. — Только если ты сам хочешь, — он наклонился и брызнул водой в сторону Хэнка, — Хочешь, а? — капли не долетели до бориных штанов, на что Ваня закатил глаза. — Завтра соберемся? — наугад бросил Боря, повернув голову в сторону Кисы. Он ответил насмешливой ухмылкой. — Ну, можем. Мел завтра в город, Генка хуй знает где, у Куди интернет-подружка, остальные… Не знаю, короче, если только ты со мной не заскучаешь, Хэнкалина. Хэнкалина. Боря давно не слышал это прозвище, внутри слепень слегка задел ребра, но это все еще было нормально. На самом деле ответ Кисы был неожиданным. Казалось бы, куча пацанов всего девять месяцев назад задорно бегали и орали, что могло поменяться за год? Неужели не осталось мест, куда можно залезть и тем, которые можно обсудить вечером на карусели? Хэнк не против гулять вместе с Кисой, наоборот, он все еще был этому очень рад, но это все — не то. Не то, к чему привык, и Боре захотелось задать тысячу вопросов, добиться того, что на самом деле все так, как прежде. Не так, как сказал Киса. Собственные мысли о том, что они "слишком взрослые" для такого стали казаться ужасной глупостью. Завтра они опять побегут в Палью в шортах и футболках, нарвутся на теть Тому, которая наорет на них из-за мата. Завтра Хэнку повезет быть казаком, и он отпустит Кису. Завтра Киса будет скалиться и, словно в насмешку крикнет: «А». Эту букву казаки уже будут знать, но руки Бори немного задрожат, и он прошепчет тихое «Спасибо» вслед удаляющейся спине в полосатой майке. После каждой стычки с Ваней продолжать играть было странно. Его прикосновения, грубые, резкие, выбивающие дух всегда болели чем-то новым. В детстве Хэнк об этом не задумывался, но потом собственные реакции стали вызывать недоумение и — жгучий, словно крапива — стыд. «Киса, блять», — вырвавшееся сквозь зубы посреди ночи. Боря не помнил, когда это случилось, но помнил, что «Киса, блять» его больше не оставляло. Даже в семейном кругу, даже на контрольной по химии, даже на самом первом настоящем свидании с девочкой. Это определенно было неправильно, но в груди все еще ничего. Только хочется придвинуться ближе и снова по-тупому попасться в стоп-земле. «Блин, так нечестно, Кис! Ты видел, что мне некуда бежать! — Хэнкалина, а ножками-то работать надо было». Вопреки здравому смыслу и правилам игры, убегал от Кисы Хэнк очень-очень неохотно. — А как же, ну… Казаки-разбойники, там? — постаравшись придать себе равнодушный вид спросил Боря, словно его это совсем не волнует. — Чувак, ты стебешься что ли? — Типа того. Ну ладно, значит вдвоем в картишки. Сколько нам пиковая дама нагадала? — Боря выдавил из себя ухмылку. Киса спросил его тоном, от которого захотелось согласиться, проглатывая горькое чувство перемены, и больше не акцентировать на этом внимание, но пока Ваня делал вид, что считает невероятно сложные числа, все же сказал очередную глупость, от которой ночью захочется лезть на стенку, — Помнишь, как ты мне крапиву под футболку пихал? — Точно стебешься. Заебал уже, Хэнк, — закатил глаза Киса. У Бори никогда не получалось понять, что это значит. Может быть это было еще более тупо, чем ощущалось. —У меня шрам остался, — продолжил гнуть свое, Боря, — Смотри. Под ключицей действительно было несколько белых пятнышек. Киса осторожно ткнул в них пальцем, посопел и потер свою грудь — почти там же, куда несколько лет назад он втирал Хэнку крапиву в кожу. Это хуже, чем разбивать колени: та боль со временем исчезает, а ожог постоянно пульсировал, напоминая о себе, пока не затянулся в маленькие пятна. Их можно было избежать, если бы не дурной принцип: «Я слишком взрослый, чтобы разбираться с болячками». Болячки — это круто, потому что потом можно придумать из них целую историю. Болячки, оставленные Кисой — что-то вроде памяти, как шрам, появившийся на велосипедной прогулке, когда Гена позвал его и Ваню в Гирвас, впервые. Тогда Хэнк чувствовал себя до ужаса гордым, и даже боль от разбитого колена притуплялась. Еще бы — «старшак» позвал! — Охуеть, Хэнк. Ты прости, а. Я же тогда реально не втыкал, — Киса нахмурился. — Да нормально все. Не парься, Кис. — У тебя карты с собой? — Ваня мгновенно переключился, но все еще не отнял руку от своей груди. Хэнк покачал головой, — Ничего-то у тебя нет. И на личном, а? Так и не ответил. Появился кто, а? — Да нечего отвечать. Не смотри так. Правда никого. — А два года назад… Все. Молчу, — прыснул Киса, уклоняясь от тычка под ребра. Его интерес был чем-то новым. Хэнк помнил, как Киса шутками уклонялся от попыток открыто поговорить наедине, а здесь за один вечер и коснулся, подумать только, извинился, а еще, кажется, попытался влезть в душу через след от крапивы. Это было в новинку и было очень приятно. А еще приятнее было касаться Кисиного плеча: он придвинулся ближе, пряча руки в рукавах толстовки и молчал. С Ваней было очень приятно молчать и совсем не было неловко. Если только чуть-чуть, когда Боре захотелось положить его голову себе на плечо. Это слишком. Сердце выбивало два слова: «ту мач». *** Когда Киса кричал в его окно на чердаке, не стесняясь бабушки, было «ту мач». Во всех смыслах, начиная от человеческого фактора, заканчивая погодой. На улице слишком мокро, дождь лил с ужина и остановился после обеда следующего дня, оставив после себя огромные лужи. Ночью где-то на дороге упал столб, оборвав доступ к вай-фаю, бабушка пол ночи ворочалась в скрипучей постели и с утра сетовала на ломящее тело, неприятный холод просочился в дом, пуская мурашки по телу, и Боря точно был уверен, что не выйдет из дома. Хотелось завернуться в одеяло и смотреть скачанный сериал вместе с Оксаной. Он был бы не против поваляться на печке и погреть кости. На улицу — ни ногой. Там нечего делать: только если мочить кроссовки и ловить падающие за шиворот капли с содрогающихся от ветра деревьев. Раньше компания пережидала дожди на Диком пляже, под навесом из шифера, полиэтиленовых пакетов и каких-то деревяшек, собранных со всех углов леса. Сверху Гендос накинул покрывало, за которое теть Тома грозилась переломать ему руки, ноги, и куда-то вставить, но куда — оставалось тайной. «Эта женщина — не загадка, а целый кроссворд!», — ржал он. От холода конструкция не спасала, из-за ветра ее приходилось чинить прямо «на ходу», прибивая оторвавшийся полиетилен остатками гвоздей. Гвозди приносили в обрезанную бутылку по мере возможностей, рядом валялся выловленный из озера топор, оставленный кем-то из «палаточников» и мусорный пакет — большая пачка из-под чипсов. На следующий день после приезда Бори, он и Киса пошли туда, просто посмотреть. Плед все еще был там — мокрый, грязный, под кучей мусора и до невозможности жалкий. Киса сказал: «Сидеть мы на нем точно не будем». Сломался не только их импровизированный домик. Сгнили доски на деревьях рядом с площадкой, а газеты унесло ветром. Залезая на осину, Хэнк несколько раз ударился головой, испачкал руки в смоле и побоялся перелезть на березу: ветка казалась очень шаткой и тонкой. Что они нашли в этих деревьях? Стоит только повернуться — бок неприятно царапал очень неудобно выросший сук, и в волосах путались листья. Киса ждал его внизу, он залипал в телефоне, а на предложение полезть вместе сделал такие глаза, словно Боря тронулся умом. Хотя это вполне ожидаемо: можно ли остаться нормальным, если почти все мысли вертятся вокруг Вани? Остатки были заняты вопросом, сильно ли это заметно.

Ты когда приедешь?

13:24

Чувак, прости 13:52 Еще пару дней в петрике 13:53 Променявший друзей на Петрозаводск, Егор все время кормил Борю завтраками. «Нужно решить дела с переводом в лицей». «Родители просили помочь на даче». «Ремонт затянулся»… Хэнк был не против гулять с Кисой, однако ощущалось это как-то неловко. Не так, как в пятнадцать и не так стыдно, как в шестнадцать, но вполне ощутимо. Ему же нельзя сказать: «Киса, пожалуйста, отойди от меня на полтора метра, пока я не решу, нравишься ты мне, или нет», а если не говорить, то он продолжит садиться совсем-совсем рядом, почти класть голову ему на плечо и вклиниваться рядом на его любимых качелях. Вечером они обязательно приходили посидеть на площадке, Киса пинался, сверкая глазами, смеялся и мешал раскручивать карусель. Потом бабушка сетовала на грязные треники, которые было лень постирать, а Хэнк все думал и думал. Оксана рекомендовала отпустить ситуацию, но как ее отпустишь, если Киса сам хватал его за рукав, лямку рюкзака или за ладонь? А главное — не отпускал. Егора не хватало, он бы мог отвлечь внимание Кисы, или вывести их на откровенный разговор. Боря был уверен: если сказать Мелу об этом «ту мач», то он бы помог, как однажды помог Куде с Наташкой (Они расстались, но не потому что Егор — плохая сваха, а потому что Наташа — дура). С Ваней они много разговаривали о ерунде и мало — о действительно важном. Киса уверенно съезжал с любых разговоров на тему их дачных друзей, планов на будущее и любви, но раньше поддакивал «поэтическим настроениям» Егора. Боря, совершенно запутавшийся, настолько отчаялся, что действительно попытался поговорить с ним про чувства и признания, но в ответ получил только подколы про девушку. «Да с ним вообще поговорить серьезно нельзя!», — в сердцах говорил он Оксане, а потом уходил гулять. Обманывал себя, мол, проветрить голову, но рано или поздно писал Кисе, стоя перед его домом.

Выходи

15:16

Хэнк писал, потому что видел Ваню в окне и боялся, что если просто так уйдет — то будет выглядеть глупо. Еще глупее, чем когда он «случайно» касался Кисы. лень 15:16

Мне тоже

15:17

Потом думал, и добавлял:

Будем лениться вместе

15:17

Семь минут — и Киса уже стоял на пороге, обувая кроссовки, а одна из его теток сетовала: «Ванечка, ну причешись ты хоть. Стыдно перед другом должно быть. Ну дай я вам хоть нектаринов положу». Его тетки Хэнку нравились. Они были веселыми, немного шумными, и всегда были рады поговорить. Они заговорщически обещали никому ничего не рассказывать и выпытывали: курят ли («А в наше-то время все завидные женихи дымили как паровозы!»), пьют ли («Да не стесняйтесь, чего вы. Полина, помнишь, как мы зажигали, а?). Ваня кривил губы: «Ванечка, бля» и у Бори никогда не хватало смелости всерьез над ним смеяться. Над собой он смеяться позволял охотно, почему бы и нет, это ведь Киса, и если Киса кого-то стебет, то значит, считает за друга. Это ему, по большому секрету, сказал Гена. В четырнадцать Хэнк всерьез обижался на стеб, пока «старший товарищ» не отвел его в сторонку: «Ты прекращай на Кису дуться. Друг не тот, кто носится с тобой, а тот, кто хуйню про тебя говорит, но в озеро вместе лезет. Лез он с тобой в озеро? Вот. А ты еще мордой кривишь». Гена был всего на три года старше, в деревне эта разница стиралась, но советы, идеи и шутки у него всегда были самые лучшие и очень помогали. Дело было, конечно, не в стёбе, а в дурацкой детской влюбленности, в пидорстве, проще говоря (хотя об этом Хэнк скромно промолчал), но на Ваню Боря больше никогда не обижался, даже если он не шел купаться. У него была любимая отмаза: про то, что он в кросовках и не хочет мочить носки. Глупость, потому что носки, если кто-то имел неосторожность надеть их на пляж, все равно пачкались: в кроссовки забивался песок. Боря не обижался на Ваню — но и не шутил в ответ, потому что в глубине души очень боялся, что обидится Киса. Обидится и уйдет, как ушел в двенадцать лет, после того, как Хэнк не позвал его «тайно» идти пешком до заправки. Почему-то Боря был уверен, что ему уже сказали, а когда не увидел его, то подумал, что он отказался. А что, мог ведь Киса, рвавшийся на заправку с запалом древнейшего полководца, взять, отказаться и даже не попросить купить сникерс, который не продавался в авто-лавке. После того, как обиженный Ваня молча развернулся и ушел в беседку к теткам, мириться с ним ходила вся компания, но к Хэнку всегда было особое отношение. Бабушка даже начала задавать вопросы: «Боренька, а где этот твой, крикливый больно?», а сестра глумилась: «Что, поссорились с дружочком?». Остаток лета Киса демонстративно не делился с Хэнком чипсами, но, кажется, простил. Боря много лет собирал все эти воспоминания в одну кучу. После «Киса, блять» пересказывал их сестре, а Оксана была уверена, что он просто себе надумывает. Для нее Киса был не более, чем прохожим, не стоящим такого пристального внимания Хэнка. Список исходных данных действительно противоречил сам себе. Это же Ваня: он пойдет с самого краю, чтобы не касаться его, наверное; сядет напротив, на самом краю пледа, на расстоянии вытянутых в стороны рук, но будет кричать шутки, адресованные лично Боре и передавать еду. А еще — никогда не будет подкидывать много карт в Дураке и будет оставлять синяки и ссадины во время игры (или ожоги от крапивы, тут уж как повезет). Киса не вписывался в привычные понятия. Киса был просто мальчиком с дачи, который не нуждался в бесконечном анализе. Сейчас все совсем непонятно. Киса — всегда Киса, но он как будто стал проще. Более спокойный, менее резкий, все еще провоцирующий, но уже без угроз жизни и здоровью, или это Хэнк просто набрался жизненного опыта и научился правильно оценивать ситуации, без лишних восторгов и разочарований. Киса стал проще, и с ним хотелось говорить, обсудить прочитанное весной «Преступление и наказание», порассуждать на тему того, как люди бы выглядели на Марсе, почему Плутон больше не планета, а Киса… Кисе хотелось рассказывать свои смешные истории и анекдоты, в которых количество слова «бля» было больше, чем в речи пьяного дяди Толи. Дохуя, в общем. Хэнку казалось, что кто-то сверху просто хочет над ним поиздеваться. Своеобразное испытание. Он же очень, блять, похож на рыцаря. — Хэнкалина, ты чего сложный такой? Расслабься, — пнул его Киса вечером, подняв кучу пыли. Настроение было мечтательное, но раздраженное назойливыми комарами, которые кусали за щиколотки, самое неприятное место, сквозь носки. Хэнк лениво толкался ногой, чтобы карусель крутилась. После той прогулки по любимым местам, которые вызывали неприятную настольгию, хотелось разговора по душам. На ум лезло воспоминание, как он, Мел и Киса чинили старую сгнившую лодку и мечтали переплыть Палью всерьез, а не просто доплыть до пляжа для туристов. — Да блин, все же вообще не так. Я думал, что опять будем носиться по даче, ездить в Гирвас, купаться ходить… — вздохнул Хэнк, — Даже Егор в Петрозаводске. — Пиздец ты, конечно, — усмехнулся Киса, — Детишки выросли. Все, нет игрушек, нет мультиков. Да мы и в прошлом году не сильно много собирались, было бы по чему скучать. Или я тебе просто надоел? — хитро прищурился он, — А Мел просто не хочет уезжать от Анжелки. Он мне шлет счастливые селфаки, бля, знал бы ты, как я заебался быть третьим лишним в их компании, — заговорщическим тоном добавил Киса. — Кис, — перебил Боря, — Ты не подумай ничего, окей? Мне круто и с тобой вдвоем, если что. Я просто скучаю. — А я и не думал. Только не пытайся раздуть из этой хуйни великую трагедию. Разошлись и хуй с ним. Я живу сегодняшним днем, — он опять пнул его, усмехнувшись и уткнулся в телефон. Вот и поговорили. Вернулся домой Боря подавленный. Вроде бы он «ничего не чувствовал», а вроде… Он провалялся в постели, смотря в окно, а потом полили дожди и он оказался заперт наедине со своими мыслями и бабушкой, возмущавшейся насчет того, что он весь день валяется в постели. Киса писал ему в телеграме, скидывал тупые мемы и селфи, а Хэнк, как долбоеб, сидел и думал, поставить ли «Палец вверх» в реакции, или отправить его же, но в сообщении. Оксана, которая должна была поддерживать и помогать, говорила только одно: «Просто поцелуй его и проверь себя, родной». Ломала комедию она очень плохо. Ее это забавляло, но Боре было не смешно. Киса, блять. Хэнк правда не против поцеловать. Просто страшно. Вдруг он правда влюблен, а Киса оттолкнет его? В этом случае удачей будет, если поцелуй произойдет на каменистом берегу Пальи, и при падении Боря разобьет голову. Насмерть. И все станет легко и просто, без лишних мыслей. Или, например, если Ваня столкнет его в ламбушку, то его просто затянет, как, по легенде, почти затянуло одну из Кисиных тёток. У этой истории не может быть счастливого конца, как у Зеленого пляжа. Хэнк помнил, что он с родителями ходил туда, прыгал с металлического пирса, а потом про него забыли. Пирс, с построенным зеленым домиком, медленно разрушался и уходил под воду. Про него не вспоминали, Боре даже казалось, что он все придумал, и ничего на самом деле не было. дождь кончился 17:23 пошли на остановку 17:23

Реально?

17:32

— Выходи, Хэнкалина! — крикнул Киса. Выходить на улицу после дождя, который может начаться в любую секунду… Быстро накинув на себя толстовку, Хэнк сбежал вниз по ступеням, вступил в лужу на крыльце, сквозь зубы сматерившись влез в кроссовки, скривился в ответ на ржач Кисы и осалил его. Детская шалость — крикнуть «Ты вода!» и убегать. Обернувшись, Хэнк не смог сдержать улыбку, видя, что Киса бежит за ним, улыбаясь. Он позволил поймать себя, и к автобусной остановке, к которой, кажется, никогда, за всю историю ее существования не приходили автобусы, они шли плечом к плечу. В детстве у компании было развлечение: оставаться там по несколько часов, махать дальнобойщикам и считать, сколько посигналило в ответ. Рекордное число — двенадцать. Дождь его больше не пугал: «Вместе пиздец распределяется равномерно». Они сели на скамейку под козырьком. Киса, жующий кончик выдранного по дороге колоска, достал «припасы»: электронную сигарету, кучу фантиков от желейных конфет, и колоду карт. Фантики Ваня запихнул обратно, без курилки, очевидно, жизнь не та, а вот карты… Карты Боря любил, он все детство проигрывал деду, чтобы потом выигрывать всех и собирать «банк», состоящий из пятирублевых монет. Ну или загадывал проигравшему пробраться на участок номер восемнадцать, который вечно пустовал. Скорее всего все сложно именно поэтому: «Не везет в азартных играх — повезет в любви». Свое везение Боря пустил на карты и на то, что у Эльдара с того участка не было ружья, о котором шепотом говорил Гена. — Будешь сдавать? — Раз предложил, то сам сдавай, — Киса подтолкнул колоду к Хэнку, так, что несколько карт улетели на землю. Боря вздохнул, но все же поднял их. Даже если Ваня сделал это назло, подбирать карты нужно было быстро, а потом обязательно их пересчитать: однажды потеряв пиковую семерку, компания поверила в то, что это проклятье пиковой дамы, а пожить подольше все же хотелось. Хэнк проиграл два раза подряд. Второй — совсем позорно, с козырным тузом на руках. Киса смеялся над ним, но какая к черту разница, если тогда повезет в любви? Ваня красивый. Без пидорства, просто красивый, это факт, даже бабушка соглашалась. Было приятно видеть его улыбку. Хэнк никогда не стремился выигрывать, это получалось случайно, но очень захотелось, просто чтобы сказать Кисе: «Мы играли на желание. Целуй». Наверняка многие хотели бы получить поцелуй от Вани. Жаль, что Боря боялся даже додумать эту мысль до конца и бесконечно брал буби. У него собрался «набор неудачника»: шесть, семь и восемь, а судя по Кисиной улыбке — у него шесть козырных тузов. Хэнк опять проиграл, окончательно закрепив за собой статус дурака, и полил дождь — как будто само небо говорило ему, что он облажался. Киса сказал: «Давай подождем», но чем дольше они сидели, тем больше воды лилось с неба. — Подождали, да? — совсем немного недовольно сказал Хэнк, смотря на дорогу. — Подождали. А че тебе не нравится? — буркнул Киса, обняв колени. — Честно, Кис, мне все нравится. «Мне, походу, ты нравишься», — заглушил ливень. У Хэнка не хватило смелости сказать это. В семнадцать все должно было быть проще, но, кажется, взрослые действительно ничего не знают так же, как и пятнадцатилетки. — Прям все? — Ваня повернул голову в его сторону, — Холодно пиздец. Надо было дома сидеть. — Хочешь толстовку? — Не-а. Киса мотнул головой и придвинулся ближе. На самом деле прошлым летом компания действительно почти не собиралась, а игры были не столько искренними, сколько вымученными. Приходилось списываться ВКонтакте, кое-как, без общей группы собраться было почти нереально, а создавать ее никто не торопился, встречаться всего на пару часов между обедом и ужином, и никто больше не игнорировал звонки бабушек и родителей. Если по чему-то и скучать, так это по Кисе — закрывшего глаза и прижавшегося к боку. Скучать по тому, как Хэнк обнимал его одной рукой. Скучать по мычанию на вопросы, заданные из желания немного его позлить. Скучать по ощущению обкусанных губ, и по лихорадочной мысли: «Ел ли я сегодня чеснок». Скучать по тому, что дождь не заканчивался.

И я прошу: не буди меня