Стреляй

Стреляй ещё. Пять в грудь и ни одной точно в сердце — это мало, ужасно мало, это даже жестоко, мой милый. Ты ведь умеешь убивать, разве нет? Я знаю, прекрасно знаю, что ты умеешь убивать — я видел. Сначала не поверил, потому что ты раньше и пощёчин-то давать не умел — один раз попытался, а потом я же у тебя и просил прощения, да не за глупую шутку уже, а за твою ушибленную руку: замахиваясь, ты ударился об угол шкафа, а я стоял ещё с минуту, как вкопанный, и смотрел на тебя, губы только поджимая от улыбки — и смешно мне, и жалко. Когда я уезжал, ты просил всё в письмах рассказывать, даже страшное. Сказал, что всё мне простишь и из любой грязи вытащишь. Я верил, конечно, что вытащишь — ты светлый, ты сумел бы — но всё равно не обо всём писал. Не хотел я, чтобы ты, такой хрупкий и жалостливый, прощал то, чего прощать нельзя… Я верил, что ты меня вытащишь из любой грязи, а ты, дурак, вместе со мной в ней зачем-то вымазался. Я даже рад, на самом деле, что ты умеешь убивать. У меня камень упал с души, когда я узнал, что ты — тоже. Я понял, что снова могу быть тебе нужным, что не отравлю тебя своим присутствием, потому что клейма у нас снова общие, как в детстве. Тогда — детдомовцы, отбросы общества и обуза государства, теперь — убийцы, тоже отбросы, но в каком-то смысле и короли или даже боги. Если ты умеешь убивать, то почему меня не убьёшь? Хотел бы — стрелял бы в голову или точно в сердце, но ты почему-то не хочешь. Мучаешь. Я тоже люблю мучить — тебе признаться могу, знаю теперь, что ты такой же. Не думал только, что ты и меня захочешь мучить. Это ничего. Ты его только — того, который пощёчин давать не умел — не мучай. Не выпускай наружу пока. Он ведь, если меня вот так увидит, ненавидеть тебя станет, а вы теперь заодно должны быть. Если ты снова начнёшь с собой враждовать — пропадёшь, я это знаю. У меня ведь сил нет говорить, я хрипеть только могу, я не смогу ему объяснить, что это ты так совсем сильным хочешь стать, хочешь так сделать, чтобы нечем на тебя было надавить — а Гром-то ведь надавит, если возможность появится, он может теперь одного из нас замучить, чтобы от другого добиться чего-нибудь. Это мы с тобой его таким сделали, и я вижу, с каким восторгом ты смотришь на наше творение. Это было нескучно, правда? Делать это с ним, я имею в виду. Мне было бы гораздо спокойнее, если бы ты признал, что это было нескучно… Не могу больше. Мысли путаются. Очень больно — вот этой тоскливой, медленной, как зубной болью. Я обычно на боль не жалуюсь, но тебе можно — я всю твою боль знаю, а за правду платят правдой. Не душа у меня болит, не волнуйся — я ведь знаю, что ты меня хочешь убить, потому что любишь, и поэтому совсем не обижаюсь. Просто физически в груди ноет. Не мучай, а? Вижу ведь, что и сам уже не можешь смотреть, как я на полу корчусь и хриплю — жалко тебе меня при всём твоём хвалёном безумии. Я-то думал, ты сильным стал, а ты всё такой же хрупкий и жалостливый — или это мне так хочется думать из застарелого желания быть тебе нужным? Это неважно. Это ничего. Ты станешь сильным, когда снова останешься один. Не мучай, Серёж. Стреляй ещё.