CORALINE

      Альфы приближались к центральной больнице, персонал эвакуирует оставшихся в палатах тяжелобольных, сославшись на экстремальные погодные условия, город охватила паника. Каролина, бежит по лужам к главному входу, тугое платье, что ей пришлось надеть для паршивого свидания с каким-то футболистом, сковывало движение, лишь разрез на бедре хоть как-то позволял ускориться. Часто мигающий в коридорах свет, давит на узкие вертикальные зрачки, притупляя видимость. Палаты пусты, пара врачей выбегает из-за стойки регистратора с кипой документов и проносятся мимо, не замечая девушку. Она слышит рычание Скота где-то на третьем этаже, чувствует кожей - альфы здесь. Инстинкты сигналят об опасности, что нужно сматываться подальше, желательно на другой континент, но страх за друзей никогда не позволит ей сбежать. Никак её родители, никак она сама, так и очутившись в Бейкон-Хиллс. Каролина бросается к дверям лифта, нужно как можно быстрее подняться на верхние этажи. Кнопка вызова срабатывает не сразу, табло над рамой показывает этаж подвального помещения, и он начинает подниматься выше. Глаза сосредоточено пытаются отыскать хоть что-то полезное, а желательно острое, в обломках на полу. Ветер завывает с удвоенной силой сквозь выбитое стекло панорамных окон у главного выхода, сама природа воет, предвещая скорые муки смерти. Она никогда не боялась умереть, за друзей или за идею, находясь в решительной оппозиции героизма, лишь по мере приближения лифта, спину вновь и вновь простреливает разряд холодного ужаса. Брюнетка была храбра, когда речь шла о борьбе добра со злом, об идейной борьбе. Но, она уже давно будто потеряла связь с реальностью, перестав различать себя, причислять к добру или злу.              Год назад она начала падение в сумрачный мир иллюзий и бессонницы. Прячась в сумерках, наблюдая во тьме за чужим окном, словно хищница, выслеживающая добычу по траектории. Именно сумерки обостряют тоску по чему-то одурманивающему, вечному как мир — любви и смерти. Ночная тоска страшнее, глубже и деликатнее проникает в нейроны, заставляя усомниться в своих действиях и решениях.       Звонок прибывшего лифта заставляет очнуться от наваждения и вновь сосредоточиться, двери медленно раскрываются, точно врата в её персональную преисподнюю. Каролина лишь успевает вздохнуть, прежде чем в неё упирается дуло полицейского пистолета. Напряженные вытянутые руки, обвитые мышцами как канатами, ровное дыхание и пара капель крови на водолазке. — Шериф — выдыхает девушка, она бы никогда не обратилась к нему «мистер Стилински», предпочитая быть на равных, хоть это практически невозможно в силу её возраста. — Я еду наверх — мужчина кивает, удостоверяясь что девушка одна и пропускает внутрь лифта, тот жалобно скрипит и вновь закрывается, погружая их в полумрак. — Тогда нам по пути — Каролина пару раз глубоко вдыхает, успокаивая и без того напряженные мышцы, она уже и не вспомнит сколько успела пробежать босиком по мокрому асфальту после звонка от МакКолла. — Что происходит? — девушка не оборачивается, лишь спиной чувствует взгляд зеленых глаз. — Я задаюсь этим вопросом уже почти три года, Каролина — шепчет мужчина, выдыхая горячий поток воздуха ей в спину.       Она явно галлюцинирует, тихие слова Стилински касаются затылка и струятся по черной смоли волнистых кудрей до самой поясницы, к округлым ягодицам, обтянутыми плотной тканью короткого платья. Это все не правда, она вновь придумывает, видит то, чего нет. Он слишком правильный, нарочито идеальный, с не запятнанной репутацией, он бы никогда не позволил себе связаться со столь юной особой. Каролина загнанно дышит и не может надышаться, как пьяная блуждает взглядом по хромированным поверхностям лифта. Кабина резко тормозит, свет мигает пару секунд пока не гаснет совсем, включаются аварийные генераторы, озаряя пространство тусклым красным светом. — Черт! — Шериф кидается к панели, безрезультатно давя на кнопку диспетчера, а затем на все подряд. Оглядывает потолок, слабое дребезжание ламп и раздражающий скрип страховочных креплений. — Ты в порядке? — он мельком оглядывает фигуру девушки, убеждаясь в её целости, намеренно не смотрит в её лицо и сосредотачивается на стальных дверях — Мы раздвинем их, если мы застряли среди двух этажей, я тебя подсажу, хорошо? — не смотря на Каролину тараторит Стилински. — Идет, — девушка без промедления отламывает хромированную длинную ручку от стены лифта — мы сделаем рычаг, если сработали страховочные крепления, а мы все-таки между этажами их могло заклинить, вставить лучше ближе к полу, там зазор шире. — Откуда такая осведомленность, Уотерс? — ухмыляется мужчина, но так и не оборачивается, хватаясь за край палки. Красный свет слепит, превращая все в одно неясное бордовое пятно.   — Я уже застревали в этом лифте, поэтому тут зазор, — девушка встает на колени ближе к двери и разгребает помятые истории болезней с пола — вот только в прошлый раз это были не альфы, а охотники, — язвит брюнетка и все-таки оборачивается, вглядывается в мужские зеленые глаза, что буравят её спину взглядом. Квадратный вырез платья на всю спину почти доходил до поясницы, открывая взор на молочную кожу и выпирающие позвонки. Слишком откровенно для битвы на смерть — Лидия устроила мне свидание вслепую, настояла, чтобы я была в этом. — И как прошло? — отстраненно интересуется Ноа, устанавливая рычаг в двери. Каролина отбрасывает длинные черные волосы обратно на спину, заставляя их рассыпаться по коже шелком. Встает, слишком медленно, слишком спокойно для таких обстоятельств и подходит ближе, замечая побелевшие костяшки мужских рук, крепче сжавших хромированный метал. Он загнанно замирает, как и всякий раз, если она внезапно оказывалась слишком близко, непозволительно, сбивая с толку взрослого мужчину, вдруг робевшего в её присутствии. Подобную реакцию Каролина смогла впервые уловить год назад, на своем выпускном, куда он вызвался присматривать за пьяными подростками, а она уговорила его станцевать с ней один медленный танец, завершающий вечер. Всякий раз в его присутствии, она изнывает от мурашек по шее, чувствует, как расползается плющом осознанность возбуждения, мириады чувств, ранимость при взгляде в его зеленые глаза и крепкие руки. Она никогда не стыдилась себя, чувств упоения при взгляде на него, своих желаний и шепота рядом с ним, ей всегда хотелось говорить тише, спокойнее, размеренно. Он ледяная атлантическая волна, выбивающая весь воздух из её легких. — Увидела его с улицы в зале ресторана и не стала заходить — полушепотам, нарочито четко. — Не красавиц? — Не мой типаж — девушка оборачивается к нему спиной и так же хватается за палку, её природная сила намного превосходит человеческую, она бы и одна справилась с этим, но сказать вслух и задеть мужские чувства она бы себе не позволила. Оставалось только крепче ухватить за возможность выбраться и помочь остальным, а также и за минимально чувство присутствия рядом объекта её фантазий.       Каролина читала слишком много для жителя их захолустья - Ричарда Матесона вперемешку с бульварной эротикой, Стейнбек параллельно с Лорен Донер. И все вечера проводила с видом из окна на дом, напротив. На полумрак его кабинета на первом этаже, на мужской силуэт, страдающий от бессонницы, вторящий ей самой. Закусывала нижнюю губу и облокачивалась о подоконник, летний ночной ветер поднимал полупрозрачный шелк штор, касаясь её голых плеч. Словно, сама вселенная скорбела вместе с ней и награждала ласковыми прикосновениями, в награду за терпение.       Она слышала его хриплый голос в ночи, зарывалась пальцами в простыню и горела в августовские ночи. Пустота душила, а вены оплетали сердце, сжимали в предвкушении. Каролина никогда бы не решилась подойти и признаться, это бы убило, растоптало девичье сердце. Но то была игра, игра с самой собой, без оппонента, или, он просто еще не подозревал, что с ним так жестоко играют, жил размеренной жизнью, осмыслял сверхъестественное и боялся смерти близких. Она всегда защищала его, от всего сверхъестественного, даже от Стайлза и его непонимания отцовской тоски. Она была рядом, пусть, он и не видел, она в первую очередь обращала внимание на него, а потом уже на других людей в беде. Девушка стонала, то ли от боли отвержения, то ли от удовольствия, что проносились по венам всякий раз, как она вспоминала об его случайных прикосновениях к ней. Так и тянулось время, пока наваждение ночей не выжигало утро. — Застряло, — бессильно выдыхает Каролина, замечая, как от давления погнулась палка и пошла трещинами правая дверь — может, попробуем через вентиляцию? — Тросы и так слишком натянуты, если мы будем ходить по крыше они могут лопнуть, да и идти оттуда некуда —раздраженно тараторит Ноа, бегая глазами по квадратному пространству лифта. Каролина отходит от застрявшего рычага и пытается глубоко вздохнуть, теснота давила на сознание, тошнотворный страх заполнял мысли и охватывал сердце, заставляя его усиленно качать кровь. Нужно отвлечься, если они сорвутся в шахту, это будет намного страшнее её неспособности признаться кому-то в чувствах или быть застигнутой врасплох за подглядыванием на широкие плечи, что сегодня не скрывала полицейская форма.       Красное марево обволакивает их фигуры, отражается от зеркальных стен, все походит на фильм ужасов или же эротический триллер. Она чувствовала плотность пространства, нехватку воздуха и его запах. Это сводило с ума, и без того напряженная обстановка омрачалась скрипом её зубов в попытках сдержать себя и не натворить глупостей. Все перипетии и чувства за прошедший год лавиной накрыли сознание, она словно ненормальная каждый день пребывала в состоянии гона. Приходилось каждый раз осматривать себя в любые отражающие поверхности на наличие вспыхнувших янтарем глаз. Чувство контроля покинуло её уже давно, отдаляя от человечного, превращая в зверя.     — Это уже слишком… — шепчет под нос Каролина, прижавшись голой спиной к стальной стене лифта. При каждом вдохе ткань платья на груди натягивалась так сильно, будто туго зашнурованный корсет, а воздуха всё меньше, недостаточно для выветривания липких мыслей. Она закрывает веки, лишь бы не буравить взглядом широкую спину в чёрной облегающей водолазке, не замечать напряжение мышц под кожей, при каждой безуспешной попытке раздвинуть двери вручную. — Я старалась… — Что? — Стилински, запыхавшись, оборачивается на свою попутчицу. И будто видит её впервые. Красное платье горело пламенем, озаряя его душу, полные губы приоткрылись, глубоко вдыхая едкий больничный запах. На миг он столбенеет от её красоты, словно никогда и не видел прежде, словно не корил себя, за провожание взглядом её фигуры, выходящей каждое утро из дома. — Я правда старалась скрывать, так долго, неуместно, и это паршиво — будто пьяные янтарные глаза прожигают его до костей, она старается усмехнуться, но получается ужасно. Ему до боли хочется её услышать. Он знает. Об этой девчонке он знает буквально все. Её любимый путь к школе, по узкой тропе через лес, где она теперь работает лаборантом. Любимое платье, ведь на её узкую талию он бесстыдно засматривался во время праздничных событий в городе. Он слышал её духи еще до того, как она заходила в его дом и в спешке пробегала по лестнице на второй этаж. — Сейчас не время, дорогая — Не зови меня так, будто это что-то значит, — её животное нутро кипело и рычало, её глаза кошачьей формы горели янтарем, зрачки сузились до размера замочных скважин. Она была пантерой, живым воплощением грации и смерти. Он уже давно знал, чувствовал, как она захватила его, как может разорвать, подчинить. Такая юная, такая опасная. Его ночное чудовище. Ноа изредка замечал оранжевый отблеск в окне, напротив. Два огонька светились в ночи её спальни и не давали ему уснуть, а если и удавалось, то только после липких мыслей, порочных, грязных. Стилински никогда не отличался неподобающим поведением по отношению к женщинам, он и не вспомнит, когда последний раз был на свидание, чтобы проверить или опровергнуть это. Он затворничал в своем кабинете на работе или дома, отдаваясь всецело защите города, и лишь изредка позволяя себе проникнуть мыслями в свои фантазии, где его царапали и рвали янтарные глаза. — Каролина — подходит ближе к обворожительному силуэту, неосознанно, не понимая зачем, зачем давал ей повод мучиться и сжимать крепче бедра, ей тесно, и он не знает, как исправить это, не понимает их, сложившихся в какой-то момент, чувств. Он истребляет эти чувства из себя, когда же она полностью растворяется в них. Она смелее, она не прячется от опасности. Ей не страшно гореть, ведь она и есть часть искры, от которой начался пожар. В его душе, она остаточное явление кометы под названием молодость. Он вновь может что-то чувствовать, помимо вечного ужаса. Уотерс сковывала его тело, давно не знавшее чужого обожания, удивлялся её влечению.      Он видел её. Он замечал её. То была игра, совсем не скрытая в тени. Он знает. Мужчина никогда не спутает взгляд такой силы с чем-то невинным. Он отрицает, в угоду воспитания и морали. Он сдерживается ради окружающих и наблюдает, как убивает её. Следит за её неосознанными движениями рядом с ним, как она гладит, не скрытые тканью многочисленных блузок, острые ключицы, обводит подушечками пальцев алые губы в страхе за друзей, задерживает янтарь своих глаз на его широкой шее и тяжело вдыхает, когда в порыве слабости обнимает его при встрече. — Не поступай так со мной — брюнетка словно пробежала марафон и напрочь сбила дыхание, пока он подходит вплотную. Её сознание глохло и пищало ультразвуком при каждом его шаге. — Ты же знаешь, я никогда бы не сделал тебе больно, — остается на почтительном расстоянии в один шаг он неё. Каролина горько ухмыляется и растягивает алые губы в мучительной улыбке.  Каролина бы с легкостью могла посчитать его жестоким, разочароваться. Но умная девочка знает, как устроена их жизнь, что наваждение всегда выжигает утро. Ноа воссоздавал её саму, мрачность и изнеможённость за личиной героизма — эстетика безумцев Бейкон Хиллс — Каролина — она жмуриться и глубоко вздыхает от хриплого звучания своего имени на его губах.       Она его катализатор, его смерть. Стилински делает последний шаг в свою личную пропасть, глубиной с её распахнувшиеся глаза. Губы находят её мягкость, пахнущую вишней и сигаретами, ладони обхватывают юное лицо и грубо, в несвойственной ему манере, сжимают. Он сминает её, разрывает и растаскивает части тела по асфальту. Это нереально, потусторонне. Видимо, она всё же сорвалась в шахту лифта и умерла.       Очнувшись от болезненного ступора, Каролина стонет в мужские губы и рычит, пробираясь руками по широким плечам, проникая под ворот, к горячей коже. Язык проникает в его рот, захватывая напором и неконтролируемым желанием добраться до всего его существа, оставить в памяти возможно последнее, что она вспомнит перед смертью. Её стон пробирает его тело, оно трескается под её губами. Она сильнее, но случившееся не должно запомнится так. Ноа проскальзывает к её тонкой шее, сжимает по началу слегка, а затем увеличивая напор. С ней нужно только так, только так она очнется и подчиниться, только так он сможет почувствовать хоть толику контроля над ней, когда же она полностью поглотила его жизнь своим образом. Каролина стонет громче, вибрируя на его губах, окончательно подчиняя его себе. Стилински ненавидит себя, порицает своё тело, так быстро отзывающееся на её малейшие движения, на тонкие руки, проникающие по крепкому прессу к груди, предсказуемо оцарапывавшими кожу ноготками. Поцелуй выходит пошлым, чересчур влажным и громким, как и должен был быть. Она такая, она всегда была недосягаемой, нереальной, мерцающей в ночи и полупрозрачной как мираж. Он срывается и кусает её нижнюю пухлую губу, оттягивая непозволительно медленно. Ноа восхвалял её слишком долго и сильно для настоящего человека, и в её реальности он наконец-то смог убедится сейчас. В её осязаемости и тягучей плавкости.       Каролина нарочно царапает его спину, пусть он запомнит это, пусть не забудет завтра, надев маску добропорядочного гражданина, а чувствует пощипывания всякий раз принимая горячий душ и ложась на свежие простыни. Каролина отчаянно желала запечатлеть его такого, безумца, наплевавшего на свои мнимые устои, жестокого и необузданного, сжимающего её шею, сминающего ткань её платья на талии. Горячая ладонь ошпаривает её голую спину, окончательно убивая в ней чувство реальности.  Его вкус окутает её на всю жизнь, отдаваясь отголосками в сердце. — Самое время остановиться... — Стилински цедит сквозь сжатые челюсти, отрывисто выпуская воздух, пытаясь восстановить самообладание. Как заворожённая, девушка следит за движением его губ, впитывая каждое слово и каждый вздох. Крики и тяжелые шаги в отделении слышаться где-то сверху, кто-то чувствует их, запертыми в их личном аду и начинает бешено копошиться в дверях снаружи. Стилински с неимоверной болью отстраняется от своего персонального чудовища, собираясь вновь с мыслями.       Каролина чувствует приближение красноглазых оборотней. Приближение смерти и слюнявой пасти, готовой её разорвать - отрезвляет и вновь возвращает в их невыгодное перед врагом положение. 

***

      Кровь просочилась в структуру ткани, цветом - в шелк платья, стальным запахом - в голову. На ней по-прежнему отсутствует обувь, из машины до дома её точно несли на руках. — Идём, — грубая, испачканная в саже ладонь, ведет ее сквозь тьму коридора. Этот дом она знает лучше своего. Все фотографии на стенах, глаза его жены, взирающие со стен. Звон тишины играет классической сонатой фортепиано, упоительно после разрывающего перепонки шума в больнице — повернись, — без замешательства и колебаний, девушка оборачивается напряженной спиной к шерифу. Его пальцы пробегаются по скрытому в ткани замку, нарочито медленно расстегивая молнию, оглушая душевую комнату мурчанием железных зубцов. Вторая рука ложиться на её испачканную шею, кожа ладони прилипает к её, в нескромном порыве его пальцы пробираются к гортани и сжимают. Брюнетка бездумно опрокидывает голову назад и вздыхает. Её любовь к нему всегда была тихая, но неумолима, требовательна и разрушительна. — Это же не настоящее… – шепчет Ноа, обдавая жаром ее висок, он мурчит, заставляя колени подгибаться, а сердце сжаться. — Но, это не значит, что это не правда — Вторит брюнетка, так же тихо, не разрушая полумрак их разговора. — Оно есть правда, только в моменте, Каролина — ладонью раскрывает платье на спине, касаясь мозолями талии и пробираясь ближе к напряженному животу. Все как в ее видениях, в ее кошмарах, после которых, посыпаешься в поту и мокром белье. — Так дай мне этот момент, пусть он скоротечен, пусть затеряется в прошлом, но мы здесь, — Каролина не звала это чувство трагедией, это не падение её морали, скорее вовлечение, понимание своих желаний и принятие чувственных образов. Теперь она спокойна, агрессия от нехватки его в её пространстве - ушла, сменившись полуобморочным состоянием — я здесь, мгх… — резкий вдох и он сжимает шею, а рука на талии резким порывом прижимает к себе. Каролина облокачивается о его твердую грудь, а округлостями чувствует то, о чем грезила перед сном. Длинная твердость давала понять, как она ошибалась в его чувствах, и победная улыбка озаряет бледное лицо девушки. — О, я знаю, что ты здесь, я чувствую, — платье сползает с плеч, пока его рука со спины пробирается к кромке нижнего белья и ложиться на голую плоть — всегда чувствую тебя, — тихий всхлип срывается с её губ, чувствуя чужие пальцы на влажных складках, но не тронувшие ту самую, нуждающуюся во внимание пульсирующую точку, нарочито обходя стороной — как долго? — Что…? — громкий стон отражается от белого кафеля ванны и резонирует межу ними, дыхание прерывается, когда его средний палец проникает внутрь, растягивая, размазывая доказательства её желания. Второй толчок, слишком нежный, слишком заботливый, он хочет поиграть, но все равно печется о её чувствах. — Как долго ты трогала себя смотря в моё окно? — наконец-то, белое девичье лицо окрашивает румянец, постыдный и такой правдивый. Шериф ухмыляется, слишком громко для звенящей тишины. Горячие губы касаются её шеи в попытке подчинить ещё больше, окончательно довести до края. Третий толчок, на этот раз грубее, жесте, как ей и нужно было так давно. — Я уже не помню… не помню, как начала — Каролина не узнает свой голос, слишком липкий, слишком сексуальный, она никогда ни с кем так не говорила. Ноа прикусывает острую линию её нижней челюсти и мгновенно отстраняется, лишая своего тепла. Брюнетка бы точно разрыдалась прямо у него на глазах, если бы он оставил её одну в таком состоянии. — Сходи в душ и приходи в мой кабинет — рычит мужчина и покидает её мокрый ад, она слышит хлопок двери и четкие шаги. Налево, прямо и вновь налево.       Каролина громко выдыхает и включает свет, зеркало отражает её безумные глаза, светящиеся золотом. Платье с темными разводами летит на кафельный пол вместе с бельём.

***

      В состоянии аффекта Каролина застывает перед закрытыми дверьми кабинета. Сердце грохочет с отчетливой скоростью. Лишь сдавленное рычание потревоженного зверя по ту сторону отрезвляет её сознание. Он слышит её грациозные шаги по ковролину, чувствует её спиной, осматривая их темную улицу в окно. Все фонари погасли, оставляя город купаться в свете луны и дождя. — Я не в том возрасте для подобных игр, Каролина — мужчина оборачивается, врезаясь в хрупкую фигурку девушки. В плавном хищном движении шериф за секунду оказывается около неё. Врывается в личное пространство, поглощая его до такой степени, что она улавливает терпкие головокружительные нотки парфюма, чистой футболки и мыла. Стилински нежно усаживает её на свой рабочий стол, холод лакированного дерева обжигает бедра, он вторгается между ними и нависает над ней. Так правильно и честно. Махровое полотенце задирается выше, оголяя округлые полушария. Будь она у себя дома, она бы точно увидела в окно все что тут происходит. Она бы умерла, будь на её месте сейчас кто-то другой. — Ты себя недооцениваешь, шериф — шепчет девушка, дрожа под его напором. Адреналин все ещё бурлил в организме, убийство своими руками альфы - восхищало её и одновременно вгоняло в ужас. Она бы вновь это сделала. Кого-угодно. За него. — Зачем тебе это? За тобой пол города хвостом ходит, вымаливают твоего внимания — незначительными прикосновениями костяшек пальцев гладит по её раскрасневшейся щеке, вызывая обреченный выдох. Дышит её слабенькими выдохами, рыская потемневшим взглядом по лицу.  — А ты? — Стилински вопросительно хмурится — Пошел бы за мной? — Уотерс заводит правую руку за спину и разматывает полотенце, тут же покрываясь мурашками. Она не такая, хочет казаться, но не развратница, не клюнет на первого встречного, не разменивается попросту от скуки на парней из школы. Он это понимает и вновь злиться на себя за это очередное знание о ней — в том то и дело, все они не ты, не они спасали меня бесчисленное количество раз и не они отвозили меня пьяную домой после выпускного — откидывает ткань куда-то за спину и передвигается ближе, прижимается, в попытке всё же скрыть себя от него. Ноа дрожит, опуская руки на её голые бедра, сжимая талию, исследуя плоский живот и округлую грудь, что так красиво помещается в его ладонь, а острый сосок подрагивая трется о кожу. Он бы пошел за ней куда угодно, он бы спустился в ад и вечно целовал её в красном свете лифта, а затем остатки веков корил и унижал себя за этот поступок, за то, что он с ней сделал и хочет сделать. Стилински вновь касается её шеи, на этот раз мягко и ласково, едва касаясь подушечками, ощущая её мурашки под ними. Каролина прикрывает глаза и томно вздыхает. Эта картина: её тело на его столе, выжигается на его внутренней поверхности черепа прямо сейчас, и расползается скручивающей болью прямо в брюки. Таким твердым он не был никогда, ему больно стоять рядом с ней, трогать гладкость кожи и понимать неизбежность этой ночи.   — Что ты делаешь со мной — хрипит мужчина. Встревоженная и взвинченная до предела она, не соображая, что происходит, разводит бедра в стороны. — А ты? — его зелёный глаза голодны и тоскливы, она бы не перестала его чувствовать и за километры от себя, он её. Не признается, не осознает до конца, не сдается, считает развратным и мерзким, липким и раздирающим. Претворяется, будто она его грех, когда на самом деле, он и есть Дьявол за личиной праведника. — Из этого ничего не выйдет, ты слишком умна и точно понимаешь это — рукой удерживает мертвым хватом на шее под волосами, пригвоздив свой взгляд к её янтарным. — Поцелуй меня, — ему лишь нужно было её дозволение чтобы обрушиться тайфуном, похуже того, что сейчас гремит за окном, срывая с крыш черепицу. Только в такую ночь, ночь убийств, крови и жуткого ливня могла произойти их связь, не в солнечную весну или белоснежное Рождество. Он пробует её на вкус, вспоминая все ночи, проведенные у окна своего кабинета, подмечая её темный силуэт у кровати в доме, напротив. Демонизируя её, словно это она всему виной, а не он вдруг опустился на дно и утонул в этом образе, трогая себя и представляя её руки. А её руки сейчас разрывают его футболку, так просто и без труда, он опять забывает о её нечеловеческой сути, что она почти лесное существо, его ночной кошмар, пока не выпустивший коготки. Каролина упивается им, раздевает с наслаждением, со сбывшейся мечтой. Осматривает в свете луны поджарую форму, крепость мышц и чертовы широкие плечи, так манивших вцепиться остротой или, хотя бы, алыми засосами — сделай сегодня все что захочешь. — Не говори так — Стилински болезненно скалится ей в губы, похлеще всякого оборотня, сильнее сжимает её волосы и рукой ведет к гладкому лобку, раскрывая её, невесомо касаясь, обводя, распаляя ещё больше, до невозможности сладко. — Пожалуйста — мольба срывается с её губ вместе со стоном и тонет в его поцелуе. Терпение обоих исчерпало себя, он не сможет её отговорить, а она не сможет его остановить.       В стекло окна врезаются мелкие ветки, ветер завывает, затихает и обрушивается с новой силой. Возможно, город стоит эвакуировать, позаботиться о горожанах, но впервые, они оба не стремятся геройствовать и лезть на рожон, если и умирать, то только так, в его доме, под его руками и горячим дыханием на своей плоти. Он драгоценно опускает её спиной на поверхность стола, отбрасывая всю канцелярию на пол, мокрыми поцелуями опускается сначала по шее, а затем по груди. Втягивает в рот левый сосок, чувствуя быстрые удары её сердца, облизывает, обволакивает жаром, стремиться дальше вниз по напряженному животу и подхватывать руками под колени, приподнимает стройные ноги выше над столом. Она не хочет знать, как в блюстителе правопорядка и отце её лучшего друга обнаружилась и такое испепеляющее мастерство. Он облизывает внутреннюю сторону её бёдер, поочередно левую и правую, все ближе и ближе, завороженно ощущая запах его собственного геля для душа. Женский вскрик оглушает на секунду, когда его рот ложиться на горячие складочки, припадает к набухшему клитору и не отпускает, убивая Каролину чувственной остротой. Все пережитое за день мутнеет и растворяется, присутствуя лишь адреналином в крови. Раскат грома поглощает в себе её громкие стоны, она растягивает их, всхлипывает и отчаянно цепляется за край стола, когда тот начинает трещать и трескаться, обламываюсь трухой на ковер. Ноа размеренно вылизывал её, ласково, но с нужным нажимом, чтобы довести до обморочного края. Это выше её способности ощущать мир, это острее, что она когда-либо могла испытать. Его язык плотно держал её на грани сознания, а вибрация от мужского стона добила окончательно, обрушиваясь взрывной волной. Она раскалывалась обсидианом, умирала в его руках и вновь оживала, а он всё еще бесстыдно прижимался к ней ртом, вбирая в себя её пульсацию и болезненные метания. — Ты убиваешь меня — Каролина вновь садиться на край стола, обнаруживая самое завораживающее, что она когда-либо видела. Почти черные глаза и влажный рот у её внутренней части бедра оставляет багровый засос, глаза в глаза и с губ вновь срывается стон, заставляя голову запрокинуться назад.       Шериф выпрямляется, касается ладонью её длинной шеи, гладит, разминая затекшие мышцы. Девушка пьяно фокусирует взгляд на его лице и тянется за поцелуем, почти ощущая свой собственный вкус, но мужчина тянет её волосы назад, оставляя на месте. — Ты знаешь, что сейчас произойдет? — хрипит Ноа прижимаясь голым торсом к её телу, чувствуя расползающееся мокрое пятно на своих брюках в месте их соприкосновения. Его твердость упирается в раскрытые складки, грубость джинсовой ткани трет нежную розовость, заставляя её балансировать на грани боли и экстаза. — Я ждала год, чтобы это произошло — её бедра раскачиваются сильнее, в попытке ускорить трение об него. Если бы он знал, как она умеет бесстыдно двигаться, заставляя его плавится даже сквозь одежду, он бы сорвал с неё платье при любом удобном случае. Это обещало бы ему самоличное изгнание и порицание, но оно бы того стоило. — Не здесь, не так — он пригвождает её бедра к столу, не давая продолжить трение — ты достойна лучшего, — крепко сжимает и сам направляет внушительный бугорок к её сверхчувствительному клитору, вверх, вниз и обратно, чересчур медленно — чем быть оттраханной на столе, — её руки зарываются в его волосах и слегка оттягивают, она рычит, подчиняясь, возможно впервые за всю жизнь. Стилински бегло оставляет поцелуй на её покрасневших губах и срывает со стола, крепко прижимая к себе. За дверь, по лестнице и направо.       Она никогда не была в его спальне, даже не переступила порог, когда Стайлзу взбрело в голову порыться в тумбочке отца, в поисках пароля к его рабочему ноутбуку. Она не могла стоять здесь, не находясь в его руках, до тех пор, пока окончательно не станет его. Ноа захлопывает ногой дверь и бережно кладет Каролину на толстое покрывало. За окном отдаленно воет чья-то сигнализация, по крыше барабанит дождь. Стилински опускается всем телом на девушку, прижимая её к кровати, пока она блаженно закатывает глаза, ощущая его вес на себе. Он старательно медлит, выискивая причину в своих ощущениях, возможно, надеясь на свою выдержку или на её разумность, что вдруг очнется от годового наваждения, хоть это и была изначально проигрышная идея. Они не очнуться, не придут в себя, пока будут касаться кожи друг друга, пока она так завороженно протискивает руку между их тел и расстегивает пряжку его ремня. Девушка чувствует его сомнения, медлительность и силой опрокидывает его на спину, забираясь сверху. Она больше не стесняется своей наготы, не хочется закрыться, ей до дрожи в низу живота нравится, как он обводит её тело взглядом, как не может удержаться и не обхватить её бедра ладонями, неосознанно заставляя двигаться на нем. Каролина освобождает длинную толщину от брюк и белья. Язык неосознанно облизывает губы, при взгляде на влажную головку, а её бедра на его ногах вновь начинают покачиваться. Девушка обхватывает его рукой, из-за толщины не сумев сомкнуть пальцы вокруг и наклоняется к мужским губам, едва касаясь и стонет вместе с ним, плавно двигая рукой вверх-вниз. Ноа запрокидывать голову и стонет сильнее, уже не сдерживая себя. Брюнетка облизывает его шею, покусывает кожу, спускаясь все ниже, обводя языком мышцы. — Не надо, — крепкая хватка вновь на её волосах, Каролина вопросительно щурится — если ты… не хочу, чтобы все закончилось слишком быстро… ты нужна мне, сейчас — превозмогая стыд и скованность, шепчет мужчина и тянет её обратно на свои губы. — Позволь мне — несвойственная ей мольба, только для него, только в эту секунду. — Нет — обе руки ласково зарываются в густоту длинных волос, прижимая в сладкий поцелуй. Долгий, успокаивающий, дающий ложную надежду на общее завтра. Бедра находят его ствол, потираясь вдоль длинны пылающим жаром, размазывая по всему члену полупрозрачную смазку, раскрывая складки, но не давая проникнуть внутрь. Оба глухо стонут, бесповоротно деля жизнь на до и после.       Стилински обратно перехватывает доминантное положение и кладет девушку на спину, разводя её бедра широко в стороны, оглядывая доказательство их ночи на его уже влажной простыни. Рука тянется куда-то за её голову и выуживают прямоугольную маленькую подушку, подкладывая ту под поясницу девушки, делая прогиб в спине более выразительным. Его подготовка еще больше опьяняет её, и без того улетевшее куда-то далеко, сознание. Он склоняется над ней, нависает тенью и опаляет дыханием губы. Розовая головка двигается в тугую узость, проникая мучительно медленно, растягивая, убивая их обоих.  — Ещё — стонет в бреду Каролина, заставляя Стилински сжать в кулаках простынь около её головы. Её всхлип, закусанная губа и он двигается дальше, глубже, пока полностью не погружается во влажное и липкое. Он бы связал её запястья, но не успел и подумать об этом, как её пальцы впиваются в его лопатки, но не царапают, лишь сжимают кожу.       Первый толчок и все становится на свои места, то, ради чего она очутилась в этом городишке, почему поселилась именно напротив его дома. Она была его домом, домом за которым он не перестанет охотится уже никогда. Вновь замирает, давая им обоим возможность почувствовать друг друга по-настоящему, увидеть горящие глаза, её обкусанные до крови губы. Он видит её. Самое реальное, нежели он сам. Каролина сминает его волосы, в стремлении быть ближе, вдыхать один воздух на двоих. Призывно виляет, ведь все это бессмысленно, если он не двигается навстречу её безумству. Он вновь толкается внутри, настойчиво, растягивает, терзая бархатные стеночки. Каролина вздрагивает; он делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, и обдаёт горячим дыханием её ключицы. — Боги! — язык девушки заплетается, когда он врезается в неё бёдрами. В неумолимом темпе выбивает воздух из её лёгких. Заставляет судорожно дышать. Тонкие пальцы, обхватившие запястья, крепко удерживают Каролину на месте. Несмотря на то, что она сильнее любого в этом городе, именно он сейчас главный. Именно он контролирует темп и требует от неё лишь получать удовольствие. — Не останавливайся, пожалуйста... — почти плачет Уотерс на краю мужских губ, разваливаясь от ощущений. Не может сконцентрироваться на пылающих похотью глазах мужчины. Его утробное рычание звучит мелодией. Сотрясает.  — Подожди меня, малышка... — едва дыша, шепчет ей под ушком. Останавливает приближение оргазма.       Каролина чувствует, как чешутся десна, выпуская пару острых клыков, она отчаянно жмурится и запрокидывает голову вверх, лишь бы не показать ему монстра, коим она является. Желание вонзиться в чужое плечо, заявить свои права на мужчину из её грёз; самое глупое, и самое соблазнительное желание из всех. Каждая тварь в этом городе учует это, не говоря уже о её лучшем друге, истинном альфе. Она не может позволить себе такой блажи, детской прихоти, вонзиться и не отдавать другим.       Стилински глухо стонет, ощупывает девичье бедро и сжимает крепче, замедляет толчки и вновь наращивая темп, ловя каждый её стон губами. Пусть она останется с ним, не раствориться в этой ночи, он залечит все её раны, будет любить её и беречь. Полнота чувств рвет его грудную клетку изнутри, заставляя врать самому себе, а самое постыдное – врать этим янтарным глазам. Он не сможет её защитить, не сможет дать будущее, которого она заслуживает, кто он такой, чтобы властвовать над ней. Ноа отчаянно закрывает разум на замок, со всем творящимся там бардаком, он чувствует себя изголодавшимся мужчиной, добравшимся до желанной цели, до вишнёвых губ, до её осиной талии и россыпи родинок на груди. Стилински прерывает бешенный темп, в который раз оттягивая долгожданную разрядку обоих, склоняется и расцеловывает каждое выступающее ребро под аккомпанемент её всхлипов и стонов.     — Будь моей — его несдержанность погубит их обоих, он ненавидел себя уже сейчас, за то, что говорит. — Я и так твоя, как ты не понимаешь, почему не видишь, — Каролина тянется ладонями к его лицу и притягивает к себе, чересчур близко, так чтобы их губы почти соприкасались, а каждое произнесенное слово отдавалось пульсацией — почему — новый стон вырывается из груди, когда он снова начинает двигаться глубоко внутри неё. Девушка чувствует его отчаяние и голод, она сама вторит всем его угрызениям совести, но не так трагично, как он, не собирается упиваться страданиям по «завтра», если в этой ночи их тела любят друг друга. Неугомонная пульсация внутри отдает в виски. Туманит рассудок. Каролина бесконтрольно дергается и вертится на сбитых простынях, соединяет бедра, продолжая крепко обнимать стучащими стеночками мужскую плоть. — Моя — Каролина кричит, сводит брови и жмурится от фейерверков под веками, Ноа сотрясается всем телом и рычит вновь и вновь, что она его, только его. Он полностью контролирует их поцелуй, оттягивает её голову за шею, создавая точный угол, под которым может агрессивно ласкать её рот.       Они оба глубоко дышат, как загнанные на охоте звери, а воздух так сладок, так наэлектризован, что, касаясь пальцами простыней в воздухе щелкает ток и на миллисекунду вспыхивает искра. Он не может оторваться он девичьих губ, ведь если посмотрит в её большие глаза, не сможет прогнать, не сможет отпустить уже никогда. Ему страшно как никогда, никакой зверь не страшил его так сильно, как она, и только перед ней, он опустился на колени, только ей позволено властвовать над его волей. Он любил Каролину, и этот импульс разрывает его грудную клетку.       Каролина приходит в себя быстрее, и уже гладит его волосы, разглядывая идеально гладкий потолок, все так же не выпуская мужчину из своих цепких рук, из себя. Она не позволит ему уйти, притворятся, что ничего не было, жить жизнь обыденно и «нормально», в их городе нет ничего нормального, здорового. Она болела Ноа, так долго. Шериф вновь шевелится в порыве сделать толчок, пьяно кусает её за скулы, мажет поцелуями щеки и подбородок, но общая пульсация все ещё делает их сверхчувствительными к любым движениям. Каролина не скрывая стонет, вновь оживая, её тело хочет ещё, его, только его.       Неизвестно что будет завтра, в Бейкон Хиллс ничего не предрешено наперед, как в обычных спальных районах пригорода. Но Каролина не перестанет охотиться за своим шерифом, этот капкан расставлен давно, а выждать, пока он признается в этом сам себе и её, не составит труда.