Капли

      Сбежал! Совсем один!       Урарака ежится на колючем ветру. Дождинки разбиваются о визор геройского шлема ледышками, снулая хмарь облепляет ее не хуже блестящего боди. Девушка утирает кулаком нос. Слезы сливаются с каплями. Крыша небоскреба открыта безжалостной непогоде – очередной шквал волной взвивает мокрые волосы.       «Деку! Деку-кун!» – Мысль бьется за остекленевшими от усталости глазами. В визоре отражается город, сжавшийся под мраком грозы – и ужаса. Электричество пылает неровно, целые кварталы зябнут в полутьме и анархии; тут и там видны огни костров и мелких пожаров.       «Деку... Совсем один...» – Слова готовы сорваться с губ недоверчивым, жалобным стоном. Стычки со злодеями, линчевателями и озверевшими гражданами напоминают о себе многочисленными рубцами. Тело под исцарапанным боди словно все в алых линиях. Но девушка ощущает лишь холод в залитых водою сапожках – холод, да сложенный в четвертушку листочек бумаги из внутреннего кармана. Он жжет, жалит, словно на его загнутом крае сосредоточились все ее потаенные чувства.       «Деку-кун! Ну зачем ты ушел? Да еще это письмо всем оставил!..» – Собравшись с силами, Урарака обнуляет свой вес привычным прикосновением. Отталкивается пяткой от гулкой, мокрой трубы и выстреливает из наруча кабелем, отправляясь в полет до соседнего здания. Всему городу нужна ее помощь. «А еще я найду тебя, Деку!» – Она надеется, надеется до горячих слез. Это все, что ей остается.

***

      Сбежал! И совсем один!       Смех срывается с тонких губ Тоги, и она зажимает рукавом рот, скоблит плечом в даффлкоте по стене подворотни. Ливень хлещет наискосок, тяжеля волосы. Утерев уголок губ, девушка восстанавливает сбившееся дыхание – и метит летним ботинком в ближайшую лужу. Брызги чернят чулок. Она взвизгивает и снова смеется. Вокруг так светло, дождь грибной: золотое сияние, персиковые оттенки заката повсюду! Весь мир в веселящем газе, ей подмигивает каждая капля.       «Малыш Изуку рядом!» – Тога слышала, он здесь с кем-то дрался. Сердце лупит в груди, румянец на щеках жжет. Пресная влага как будто бы испаряется, уступая место соленой. Девушка всхлипывает: скоро, скоро! «Я увижу тебя, и спрошу, и услышу... Да, да!» – Малыш Изуку улыбнется и примет. Ведь он же герой! Не такой, как те, что кричат, преследуют, осуждают – он другой, настоящий! Он обязательно поможет.       Красный галстук полыхает меж распахнутых пол даффлкота, и кровь на стене тоже красная, и птички, что прячутся от грозы под карнизами, внутри красные, и ее сердце, и сердце Изуку, ее Изуку!..       «Все станет нормально, когда я найду тебя», – повторяет про себя Тога, пока солнечный дождь вокруг гаснет, а свет рассеивается, пока не остается ничего, кроме черно-серой хмари, разбавляемой лишь ледяными отсветами электричества... Молний?.. И брызгами красного, что ведет одно сердце к другому. «Все станет хорошо, когда мы потеряем себя друг в друге, – твердит девушка. – Когда ты... я... узнаешь, узнаю...» Если любовь может спасти мир, то сейчас ей нужна вся любовь до последней капли.

***

      Он сбежал. Он совсем один.       Мидория валится на пол. Битый кафель еще пахнет чистящим средством. С плеч юноши сочится вода, так что видно: вся эта грязь, расплывающаяся разводьями, свежая. Ее нанесли сюда ботинки линчевателей, беженцев. Весь город пылает бесчинствами, в воздухе запах гневливой гари и сырого, отдающего мочой страха.       «Не могу один». – Мысль искрой проскакивает в гудящей от перенапряжения голове, и Мидория дергается, как ударенное электрошоком животное. Его пальцы, дрожа, сжимаются в кулаки, и он ползет в угол. За ним тянется след из воды, бетонного крошева, крови. Шея ноет, глаза отказываются смотреть: он не спал два... три дня?..       «Нет! Не могу иначе!» – Стиснув зубы, поправляет себя юный герой. Как тут по-другому? Все завязано на нем, охота идет на него... Как тут можно подвергать опасности одноклассников? «Чем дальше от вас, тем это... справед... ливе... е...» – Мидория прокусывает губу, чтобы не зарыдать. Что он такое? Какой из него Символ Мира, когда три... или четыре дня самостоятельного геройства оказывают такой эффект? «Соберись, ты, чертов ботан!» – Он скрежещет зубами, взывая ко всему, что помнит о своем друге детства. Образы пляшут перед зажмуренными глазами, яростные обрывки в чернильной тьме. Обжигающе-яркие, но разрозненные. Стремительные, словно дождь, что рябил перед его взором весь день.       «Соберись! Вспомни Всемогущего! Инцидент с тайфуном десятилетней давности, тот самый, по которому у тебя альбом с памятными наклейками! Вспомни, скольких он спас тогда, и ведь тоже не спал... Не... спал...»       Где-то в поясной сумке должен стыть бенто. Кумир сам вручил Мидории простенькую коробочку в последний раз, когда они виделись. Или... «Я уже все съел?» – Юноша честно не помнит. Дождь просачивается сквозь трещины в остове небоскреба, как будто пытается добраться до кожи, обжечь ее своими ледяными прикосновениями.       Голова Мидории заваливается назад. В костюме, потемневшем от кровищи, пота и гари, в изодранном плаще Гран Торино, молодой герой ощущает себя странником без роду и племени. Потерявшимся в веках. Безымянным и совсем безнадежным. Ведь это общечеловеческий опыт: всегда, во все времена были такие моменты, когда замираешь, отупевший, обессиленный, и не можешь больше сделать ни вздоха, потому что зачем? «Я никому не могу помочь». – Что это, жалоба? Признание, приговор? Извинение или мольба? Он не знает.

***

      – Я нашла тебя!.. – Ее голос обрывается, когда она видит юношу. Он совсем без сил, он совсем в грязи...

***

      Перед взором Мидории все плывет от слабости, слез и трехдневного бдения. Герой видит лишь самую суть.       – Это... ты? Я узнал... тебя...       Он слышит топоток, потом вздох – и вокруг лишь тепло объятий. Нежная музыка слов в ушах. Ощущение близкого сердцебиения, быстрого-быстрого и горячего, как сама кровь жизни. Голова кружится, и Мидория со стоном, далеким и гулким, смыкает веки. На ресницах распускаются поцелуи, легкие, сладкие, словно цветы по весне. Она здесь, она рядом, ее дыхание – как пушистое, полное пыльцы трепетание крылышек пчелки: девушка говорит и целует, целует, целует его в покрытые сажей щеки. В искусанные, растрескавшиеся губы. В ее голосе дрожь влюбленного сердца. Часто-часто стучит оно – едва не жужжит!       – Все хорошо, я нашла тебя, теперь все хорошо, слышишь?       Она обнимает. Руки обвивают его крепко, нежно, ровно так, как он всегда хотел, но боялся признаться. В спину давит что-то холодно-острое. Нож? Или обломок кафеля?       Слезы катятся из зажмуренных глаз Мидории, вымывая боль, горечь и крошку. В глубине души что-то шевелится, что-то живое, дыхание дрожит на краешках ноздрей, запятнанных запекшейся кровью. Пыльца, закат, дождь, полет, брызги... Он сам и есть то живое. Он открывает глаза.