Город, горящий под Солнцем

      Он просыпается резко, жадно глотая воздух и боясь, что сердце вот-вот остановится. В его ушах до сих пор стоят крики и лязг мечей, практически гнувшиеся в смертоносном вальсе сражения. До одури привычное зрелище, которое преследовало Тео из одной его жизни в другую, да и звон металла был сродни песне бардов из разных эпох. Так отчего же сердце грозит выскочить из груди, будто бы там ему тесно? Тео знал ответ на этот вопрос, но, видит Бог, он не хотел этого. Зарывшись лицом в плед, Тео позволяет себе взвыть от бессилия и ужаса того сна, он с силой прижимает ткань к лицу, глуша все звуки, чтобы никто не знал о том безумии, которое вновь вернуло его в прошлое. На семьсот лет назад.       Спустя бесчисленное количество ночей Тео впервые увидел сон, вызревший под сводом застарелых ран собственного подсознания. Ему снились раскалённые пески и сестра, Далила, облачённая в золотые латы, хотя он помнил, что в те времена у них были иные одеяния. Казалось, он давно забыл, как выглядела его сестра, но как же горько он ошибался. Словно наяву, Тео видел, как на девичьем смуглом лице ослепительно засияла улыбка, такая ребяческая и до боли счастливая, она снопом искр отражалась в её глазах, и ему хотелось смеяться вместе с ней.       «Победа», — произнесла Далила, безмолвно шевеля губами, и Тео вторил ей в ответ, уставший, но безмерно счастливый. Он успел сделать лишь шаг к своей сестре, как та замерла, не в силах сделать и вдоха. Её тело было насквозь пронзено тремя мечами Великого ханства. Их ханства. А после раздался крик.       Тео поднимается с постели, стремясь вытолкнуть себя из этой паутины ночных видений.       «Сбежать бы в степи, как тогда, в детстве, это была всего-то семнадцатая жизнь, но память о прошлых жизнях ещё не возвращалась, была лишь Далила, учившая соколиной охоте и как различать степные травы, и бабушка Айнур с её сказками...» – думалось Тео, отчего предательски щипало в глазах. Пару столетий назад он думал, что сможет оставить поиски сестры, позволить ей прожить жизнь без воспоминаний и без него, он мог бы вернуться к ведьме, чтобы начать все с нуля. Тео бы жил в её поселении среди барханов, научился бы лечить этих людей или мог бы стать учеником кочевых шаманов, но он не смог. Он искал Далилу, веря, что она переродилась, как это было со всеми их жизнями, но так и не смог найти хотя бы её след.       Спустя несколько столетий Тео потерял всякую надежду и смысл жизни, так его цель стала существованием, а после скитанием за неимением другой цели. Именно поэтому он оказался здесь, в этом городе Междумирья.       Местные безжизненные просторы скрывали в себе множество историй, в которых любили, ненавидели и сражались до самого конца. Тео понимал, что это не то место, где можно жить счастливо, – город и степи вокруг него были кладбищем для живых. И он был согласен построить себе колыбель среди ковыля, чтобы наконец-то погрузиться в долгий сон. И больше не проснуться.       «Город, горящий под Солнцем». Именно так называл этот городишко старый знакомый Теобальта, рыжий и косматый Пёс. Вспоминая этого чудака, он не мог не усмехнуться. Худой и диковатый молодой мужчина встретился ему случайно в таверне другого города Междумирья, который и в подмётки не годился тому месту, где Тео решил закончить свой путь. Пёс был похож на шулера и божество одновременно, но Тео знал, что его знакомый не годился ни на одну из этих ролей: играл он паршиво и денег особо не держал, а те, что находились в его штопанных карманах, тратил на подарки местной детворе или же на струны для гитары, потрёпанной в точности как и её владелец.       Знакомство с Псом вышло неловким, даже постыдным для Тео. Его тёмно-рыжие пушистые кудри и узкая спина напомнили ему знакомую ведьму из далёкого прошлого, отчего мужчина, поддавшись импульсу, окликнул Пса женским именем с такой любовной тоской, что даже сейчас становится стыдно. И Пёс обернулся. Узкое вытянутое лицо, словно морда гончей, с крупным носом и широко распахнутыми голубыми глазами явно не принадлежало его знакомой. В тот миг Тео вздрогнул и хотел бы попятиться к выходу, сгорая от смущения и нелепости ситуации, но его остановил хриплый прокуренный голос Пса: «Да ладно, мужик, бывает. Садись, рассказывай про свою зазнобу, а я тебя чаем угощу. Он тут жуть какой вкусный, как спец говорю».       Лишь спустя долгое время Тео задумался, почему его знакомый обернулся в тот день? Он явно помнил, что в таверне Пёс был не единственным посетителем и никак не мог видеть, что он обращался именно к нему. Жаль, что он задался этим вопросом слишком поздно и теперь не смог бы получить ответ.       Четыре дня назад, войдя в город, Тео в полной мере понял Пса. Казалось, что всё и все здесь были выбелены и выжжены палящим солнцем. Двух, реже трёхэтажные глиняные и каменные здания были покрыты некогда яркой краской, но она выцветала и трескалась, осыпаясь будто бы кусочками глазури на спрессованную безжизненную землю. Всё здесь можно было назвать безжизненным, и Тео гармонично вписывался в эту гротескную красоту. По крайней мере ему так казалось.       Местные жители встретили недобро. Чужаков здесь, как оказалось, не любят. И он, в этой дурацкой широкополой шляпе и с Диккенсом в руках, был похож как минимум на умалишенного. Как максимум – на черт знает кого. Люди здесь бронзоволицые с колючими взглядами, с руками, испещрёнными трещинами, как и русла рек вокруг этого города. Ни людям, ни городу он не был нужен, но ничто не толкало его вперёд, как это было с тысячью дорог позади. К закату Тео нашёл ночлег. Три ночи, как ему казалось, лишь три ночи ему будет достаточно, чтобы идти дальше или остановиться раз и навсегда. Некогда поиски сотни лет назад обратились в пыль, заманчивую, но блеклую мечту. И вот тогда цель обратилась скитанием. Долгим и бессмысленным.       Ночлег нашёлся неожиданно в доме прачки, работающей у очень знатных господ. Пожалуй, в других городах Междумирья такая знать считалась бы посмешищем, но в городе, терпящим бедствия раз за разом, и подобное богатство считалось чем-то невероятным. Прачка, женщина лет пятидесяти, необычайно сильно выделялась среди других жителей. Лицо её, пусть и покрытое глубокими морщинами, несло в себе лёгкий флёр той сказочной нежности, которой никогда не было в сказках Тео. Но она была в любви няни к своим воспитанникам, в стакане тёплого молока и горячем печенье.       Эта удивительная нежность больно кольнула его сердце, где грузно ворочались воспоминания о прошлых жизнях и старушке Айнур. Всё ему напоминало о прошлой цели, когда Золотая империя всё ещё была на слуху. Даже желтоватые пятна на руках и лице прачки, даже нежелание детей слушать чужеземные сказки, ведь есть их собственные про великих ханов и звон мечей. Тео с горечью понял, что в этих сказках были и они с Далилой – бессмертные воины, неспособные идти против своего хана. К счастью, подумалось ему, эти дети не знают всей правды.       Так он прожил три дня, проснувшись от воспоминаний накануне четвёртого. Тео не сбежал, как хотел в первые минуты после пробуждения, когда хотелось разрыдаться, но горло царапали сухие всхлипы.       «Я не знаю, что чувствую», — с такими словами Тео встречает прачку на маленькой кухне посреди июньской ночи. Неожиданная исповедь, граничащая с глупостью.       Также неожиданно горечь сна и какое-то странное тоскливое послевкусие сменились ощущением тепла, исходящего от кружки молока и взгляда хозяйки дома. Именно в этот момент Тео подумалось, если бы Создатель был столь же добрым и ласковым, как эта женщина… Если бы он смог стать им с Далилой родителем, закончили бы они так их жизни? Смогли бы они изменить финал их судеб и выбраться из этого цикла? Цикл. Вечный нерушимый бог, дарованный им с самого рождения. Раньше Тео не понимал, но теперь мозаика складывалась в свой истинный узор, некогда видимый сестрой. Наверное, поэтому Далила исчезла, спасаясь от неминуемой войны.       Тёплое молоко на вкус как нежность и душевная изломленность, отчего сердце щемит как никогда раньше. Прожив тысячи лет, Тео думал, что разучился плакать, но эта забота прачки вставала в горле удушающим комком из невыплаканных слез и горечи. Последняя была с ним слишком долго, отчего её вкус казался приятнее, чем чувство жалости к себе. Это делало его слабее, но сейчас абсолютно всё казалось глупостью. Даже его желание умереть.       — Мальчик, что тебя тревожит на самом деле? – спокойный голос прачки заставляет вынырнуть из омута собственной души, отчего Тео вздрагивает. Однако спустя пару секунд он всё же решается на правду. Возможно, виной тому была схожесть прачки с Айнур, возможно, тот факт, что эта пожилая женщина с самого начала знала о его истинной бессмертной сути, но всё это было неважно в этот момент. Защита Тео пала, обнажив его страдающее сердце.       — Я зачем-то пришёл в этот город и решил остаться ненадолго, но я совершенно забыл, зачем я нужен этому миру. Этим городам Междумирья, да даже самому себе. Иногда мне кажется, что всё это бессмысленно.       Из распахнутых окон веяло мягким теплом, принося душистый запах маттиолы. Этот сладкий тонкий аромат ночи скрывал горечь полыни и осознание завтрашнего дня. Восход солнца этим землям принесёт лишь новый день, где нужно трудиться, не покладая рук, и попросту выживать. Жестокие края, летняя ночь, непонятная для Тео материнская ласка от совершенно чужой женщины, он, рассказывающий свою историю… Безумие. Какое же это безумие, раз он нарушил негласное правило.       В его душе зрела буря. Она сносила всё то, что Тео старался взращивать долгие годы, будто бы его жизнь и семь столетий скитания были карточным домиком. Он строил его так кропотливо, что сейчас был готов расплакаться. И обиднее было то, что чужая ласка сломила его и заставила задуматься: «А был ли смысл во всех этих стараниях?»       Прачка смотрела на Тео с явным сочувствием, отчего ему становилось лишь хуже. Что-то грузно ворочалось в нём, ища выход. И он сдался этому чувству.       – Иногда мне кажется, что я как Иуда продал любовь за крупицы силы. И эта сила мне ничего не дала. У меня был друг, такой похожий на пса своими повадками, что становилось и страшно, и как-то нежно на сердце. Мне этого не объяснить. Помню, играл мне в пустой комнате на гитаре, отданной ему кем-то со странным прозвищем и целой вереницей историй за пазухой. А пел мой друг как-то хрипло, слегка неказисто, но цеплял он душу до основания и даже глубже. В те моменты я и подумать не мог, что способен на такие чувства. Ломкие, хлёсткие, уродливые в своей наивности и тёплые до боли. Такие удивительные. Так мог только мой друг. Он погиб недавно. Его забрала болезнь.       Тео продолжал свою тошнотворную исповедь, глотая слезы и не выпуская пустой стакан из трясущихся рук. Прачка не отвечала, но слёзы, стоящие в её неожиданно ясных глазах, говорили о многом. Она разделяла с ним те столетия отчаяния, которое он упрямо прятал в глубине своего подсознания. Они оба пили горечь истории Тео и Далилы, разочарования и поисков, что заставляло чувствовать его опустошённым и оттого более свободным.       – Я оставил человека, которого любил и, возможно, люблю до сих пор. До самых кончиков её пальцев. Но я не мог променять мнимый покой на жизнь родного человека. Мне так страшно на самом деле. Я так боюсь, что на самом деле моя сестра, моя единственная семья, мертва и больше никогда не откроет своих глаз. Мы засыпали на поле битвы, но просыпались вновь и вновь под чужими ликами, именами и знаменами, чтобы надевать новые латы и бросаться в новую битву. Ни одна из войн не была нам нужна. Ни одна. Но именно для этого нас создали. Мы были рождены для борьбы, для ощущения тяжести меча и смертельных танцев среди грязи и страха. Так нам говорили. А мы верили. Слепо и свято.       Я искал её так долго, что потерял всякую надежду и смысл жизни. Так моя цель стала существованием, а после скитанием за неимением другой цели и всякого желания. Как же я виноват перед ней, её смерть и нежелание перерождаться на моих руках. В те времена мы родились в Великом ханстве, потому и принадлежали ему. Я и Далила привыкли к подобному, но сестра начинала задумываться о том, как прервать наш цикл проклятия, а я был слишком наивен. Хан был справедлив к нам, и со временем мы стали слишком близки к нему, его подарки за наши воинские заслуги становились всё дороже моему сердцу.       Некогда меха и драгоценности, столь бессмысленные в моей жизни, были заменены на земли, оружие, книги и редкие лечебные травы. Когда закончилась бы война, мы с Далилой собирались поселиться на одних из этих землях, построить небольшую усадьбу вблизи шёлкового пути, делать лекарство, помогать торговцам и путешественникам и слушать их истории о самых неведанных уголках этого мира. Мы просто хотели осесть где-то с сестрой, назвать это место домом, носить лёгкие красивые ткани и видеть долгие спокойные сны без вечного тревожного чувства опасности. Сестра могла бы учить детей, и, возможно, я бы мог помогать ей в этом. Хан обещал нам свободу, и я верил. В тот август семьсот лет назад состоялась завершающая битва. Наши войска с трудом одержали победу, выстрадав её, отдав бесчисленное количество жизней Великой степи. Далила была незначительно ранена, но я верил, что она быстро пойдёт на поправку. И в тот момент её убили на моих глазах. Таков был приказ хана. В тот август пала Золотая империя, Великое ханство, и я был тому причиной. Именно я уничтожил ваше ханство и бросил на произвол судьбы. Я бы хотел ей сказать, что отомстил хану, но как я могу отомстить себе? Как мне искупить свою вину? Даже сейчас мне кажется, что я не смогу жить без вечных сражений. Но я хочу попробовать научиться любить мирное время, чтобы просто жить. По совести или по каким-либо законам, но жить, не стремясь утолить чужие амбиции или жажду мести. Хотя бы для сестры и моей тоски по ней. Хотя бы для меня самого...

***

      Тео говорил всю ночь, находя утешение в ласковом взгляде пожилой женщины, в её успокаивающих словах и тёплых объятиях. Так наступило четвёртое утро в этом городе с мягким солнечным теплом и стуком в дверь. Оба человека не успели вымолвить и слова, когда та отворилась с тихим скрипом, показав чумазое смуглое личико девочки в обрамлении спутанных белых кудряшек.       Сероглазая девочка робко смотрела на прачку, поджимая тонкие губы и теребя подол хлопковой рубашки. Она бы юрко проскользнула на кухню, как это делала обычно, но гость смущал её до тех пор, пока девочка не встретилась с ним взглядом. Этот чужак, заплаканный и до боли нелепый, был таким же белокурым и сероглазым, как и она, родившаяся белой вороной среди темноволосых и кареглазых жителей этого города. Девочка ахнула от восторга и шустро вскочила на стул, стоявший напротив Тео, а после улыбнулась. Такой ребяческой и до боли счастливой улыбкой, снопом искр отражавшейся в её глазах.       Сердце Тео остановилось, а после забилось с новой силой. Он не верил своим глазам. Далила, его старшая сестра, озорно улыбалась, восседая на большом деревянном стуле, смешно покачивая своими маленькими ножками. Тео не мог поверить, что семь столетий поисков закончились там, где они начинались. В городе, где была закончена их семнадцатая жизнь.