Блич: Я покажу вам Ад

Глава 235.

Это письмо, написанное зубами, каждое слово которых весит как гигантский валун, невыносимо тяжёлым грузом ложились на сердца всех присутствующих. Глубокая скорбь, пронизывающая страницы, и отчаяние, пробивающееся сквозь бумагу, погружали всех в мрачную бездну, где нет света, звуков, и каждый вдох приносит боль, словно лезвие режет лёгкие. Эта боль была постоянной спутницей Окады Дайго на протяжении десятилетий! Эта невыносимая мука терзала душу Окады Дайго, погружая её в пламя ненависти и отчаяния. И всё это время Гёкаку Кумихо, демон, достойный самых глубоких кругов ада, продолжал свободно разгуливать по улицам, разрушая всё новые семьи своими преступными действиями. Одно за другим, письма вскрывались и предъявлялись. Почерк на них был кривым, испачканным кровью, а сами бумаги изношены до предела. На каждом из писем стояла печать соответствующего района Руконгая, но бумага на краях пожелтела, а некоторые письма покрылись плесенью, показывая, что они долгое время пылились. Эти красные печати били по душе каждого присутствующего, особенно главнокомандующего. Взгляд на эти заплесневелые письма, накопившиеся годами, вызывал у него невыразимый гнев. Вокруг него начал подниматься жар, искажающий пространство, испаряющее влагу и заставляющий пересыхать горло и глаза. Однако эта сила проявилась лишь на мгновение и вскоре исчезла, оставив после себя только сухие, потрескавшиеся губы свидетелей ужаса старика. Груды писем, каждое из которых свидетельствовало о преступлениях Гёкаку Кумихо, показывали его бесчисленные грехи и пролитую кровь. Те, кто ушёл из этого мира, теперь через письма тянули руки к Гёкаку Кумихо, чтобы утащить его в ад! Взглянув на эти дела и на свидетелей, некоторые из которых стояли с тростями, другие — на коленях, а третьи были лишены конечностей, лицо судьи становилось всё более мрачным. Луричиё в этот момент глубоко нахмурилась, глядя на Кумоя с явным недовольством и отвращением: «Кумой-сан, это тот самый внук, которого ты утверждаешь, что оклеветали?» Слушая слова Луричиё, Кумой в душе проклинал свою судьбу. Лицо его омрачилось, и он немедленно упал на колени перед Луричиё, не обращая внимания на пыль на земле, и прижавшись головой к её ногам, сказал: «Госпожа Луричиё, это моя ошибка в воспитании. Я долгое время находился рядом с вами и не покидал дом Касумиоджи, поэтому я не был хорошо осведомлён о делах своего внука. Однако, раз он совершил столь тяжкие преступления, никакие слова не смогут оправдать его и сохранить честь дома Касумиоджи». Сказав это, Кумой немного замешкался, взглянув на своего внука. Лицо его на мгновение выразило колебание, но затем оно сменилось выражением глубокого горя: «Старый слуга Кумой считает, что дом Касумиоджи должен выступить за справедливость и наказание виновных. Поэтому я поддерживаю казнь... Гёкаку Кумихо!» В конце своей речи Кумой даже выдавил несколько слёз. Видя старческие слёзы Кумоя, Луричиё несколько смягчилась, и её гнев по отношению к Кумою почти исчез. Она сказала ему: «Кумой-сан, отправляйся обратно и отдохни». Услышав это, Кумой, развернулся, и оглядываясь через каждые несколько шагов, направился обратно в клан. Его дрожащая походка и осанка выражали беспомощность и горечь. Однако, если бы кто-то увидел его лицо в этот момент, то заметил бы явную улыбку. «Наконец-то я избавился от ответственности и избежал гнева Луричиё! Подожди, дрянная девчонка, когда моя мечта сбудется, я займусь тобой! А что касается Кумихо? Вроде бы у меня есть такой внук. Ладно, неважно. Умер так умер, внуков у меня много...» Когда все доказательства преступлений Гёкаку Кумихо были предъявлены, толпа практически взорвалась. Особенно Тоусен Канаме, который был готов лично расправиться с Гёкаку Кумихо после истории Окады Дайго. Если бы не Ичимару Гин и Иссин, сдерживавшие его, Гёкаку Кумихо уже был бы разорван на куски. Почему не Комамура Саджин? Комамура Саджин в этот момент был занят удержанием своего лейтенанта, поэтому не мог сдержать Тоусена. Айзен Соске, наблюдая за толпой, которая кричала «смертная казнь», смотрел на этих людей с физическими увечьями, но упорно пришедших дать показания, на выступающих капитанов и на высокую фигуру молодого человека. На его лице появилась настоящая улыбка. «Общество Душ, этот застойный, гнилой пруд, действительно начал очищаться и оживать благодаря тебе, Асано Киёши. Честно говоря, мне интересно, как далеко ты сможешь зайти? Если ты сможешь достичь того, что меня удовлетворит, тогда...» … Эмоции народа достигли своего пика, волна за волной, их крики могли бы разогнать облака над Холмом Сокьёку. Асано Киёши, наблюдая за этим, взглянул на Кучики Гинрея, ожидая его вердикта. Кучики Гинрей, несмотря на свою мягкость, действовал решительно. Легко прокашлявшись, он объявил приговор: «Согласно единогласному решению суда, Гёкаку Кумихо, используя своё аристократическое положение, убил 697 человек, и его действия были особенно жестокими. Он признан виновным в тяжких преступлениях. Гёкаку Кумихо приговаривается к смертной казни! Приговор немедленно исполнить! Способ казни — забивание камнями!» Как только Кучики Гинрей закончил говорить, Гёкаку Кумихо, потерявший язык, начал отчаянно бороться, издавая мычащие звуки, пытаясь что-то сказать. Но, лишившись языка и глаз, он не мог произнести ни одного связного слова или увидеть хоть проблеск света. В его мире остались лишь два слова: забивание камнями. После вынесения приговора толпа и присутствующие на трибунах взорвались радостными криками. Их голоса сливались в один мощный поток, подобный салюту, который взлетел в небо.