Черемуховый бисквит с ломтиками персика

Зенон — пьяная вишня на языке, плавкое золото в глотке; Люций давится и сипит, скребёт по горлу ногтями, оставляя красные полосы. Алистер смотрит неодобрительно, упрекающе — не ступай на те грабли, на которых кто-то уже станцевал — Люцию плевать; Люций пялится — за краем тоги ключица, персиковая кожа, брызжет в рот соком; сочно. Кусать и кусать. Клыки чешутся от фантомного сопротивления плоти. Под веками ярко — фотографически: удивлённые — вразлёт — брови, непослушная кудряшка, спадающая на лоб; тоже персиковая. Глаза — бескрайность полей и глубина неба; гетерохромия — дьявольская черта: маленького мальчика забили камнями на площади. Тонкое искорёженное тело под фонтаном белого мрамора; чёрная кровь — не понять, где она, а где пряди склеившихся волос. Люций привык молиться: спасибо, что его, а не меня. Его особенности не спрятать за длинной чёлкой. Да где теперь эти особенности? Ни хвоста, ни рогов; сталь обжигает холодом — Люций мёрзнет от самого себя; механизм на его голове, имитируя движение кошачьих ушей, плотно прижимается к темени. Скрытая агрессия и недовольство; Люций бьёт хвостом по каменному полу, высекая искры. Человечного в нём поболе, чем Солон способен разглядеть. Человечного в нём: слепнуть от яркого солнца — небо в Кошмаре сумрачное, хмурое, днём с огнём, так сказать, а вот погляди ж: стоит, улыбается неловко. Босоногое — такому бы в траве высокой бегать, тысячелистники гладить; куда там дриадам — многовековая селекция не дотянется до божественного совершенства. В летнем звоне да тёплых реках — купаться; капли на коже бриллиантовой россыпью — Люций бы каждую собрал, ни одной бы не оставил; занежил, захолил — прям там, в траве; под шум рогоза и стрёкот цикад. Корни не вытравить: всё тянет туда, в родное, в молочное — спрятать и спрятаться; показать, как смешно ковыляют под мамкой телята и как солнце прячется за багровые облака. Люций обречённо думает: почти патология. Странно и страшно: книжки умные — взаглот, не жуя, а плотское от платонического — как зёрна от плевел: не отделяется, почему-то. Пальцы наколотые ноют похлеще, чем от новеньких струн; Зенон смеётся — как перебор золотой лиры, как отповедь в храме: светлеет. Люций бы на колени да лбом об пол биться — ежи еси — да только ведь не поймёт. Летнее, летнее дитя. Спина рельефная, как античные статуи — только не камнем холодным, а живым теплом; тога скользит, проказница, прям над коленным сгибом. В свете факельном золотится пушок. А если языком — ощутимо? Люций трясёт головой; делает вид, что прикорнул на привале — съезжает головой Алистеру на плечо; Алистер дёргается, но не отталкивает. Сидит ровно, фонит — не осуждением, ему всё равно; но каким-то мимолётным укором. Ощущение — будто змей под кожу пустили: холодно, копошливо. Сквозь ресницы вокруг Зенона — нимб, ореол, гало; свет небесный. Персиковое, круглое плечо — во всей красе, будто специально. Кусать и кусать. Клыки чешутся от фантомного сопротивления плоти. Да только вот лезть к Зенону Люций не собирается: то ли обломает все зубы к чертям, то ли просто — не выйдет. В конце концов, на чужих граблях танцевать — действительно дурной тон.