Heiland

      Джошуа отстой. У него ни гроша в кармане. Он может себе позволить обкрадывать людей в переулках — искать сигареты, которые сделают ему ещё хуже. Берёт очередную, поджигает полусырыми спичками, впихивает в рот и жалко выдыхает густой дым. Он так больше не может. Разбитый кирпич в стене давит на лопатки, царапает кожу и лёгкую брезентовую куртку. Он больше так не может.       Хон медленно скатывается вниз, обхватывает худые колени и ладонями скрывает лицо; безобразное от ужаса и бедности — ему здесь, в этом мире, не место, он просто не выживет. Он никому не нужен.       В узком переулке практически комфортно, дождь почти не достаёт его, постоянно сбиваясь о высокие здания там, наверху. В зелёных мусорных баках скребутся кошки, противно мяукают в поисках еды — Джошуа их понимает. Его желудок устраивает бунт, ему безумно хочется есть, но просить у людей простого куска хлеба сил уже нет.       Ему просто хочется кому-то позвонить, но в телефоне пустой список контактов.       Он лихорадочно качает правой ногой, до треска песка и гальки под подошвой. Хон не ощущает себя, он сливается со стеной, он хочет раствориться в ней или в воздухе, лишь бы его больше не существовало.       Быть одному — так больно.       Ступня в конец переворачивается, и Джошуа валится на сырой непонятно от чего асфальт; чувствует щекой, как к нему прикасается шершавая поверхность и как щекотно скатывается своя слеза. Он больше так не может. Дайте ему сил. Поддержку. Любовь. Доброй стабильности. Он хочет быть обычным человеком.       Джошуа не замечает ничего. Ему практически безразлично. Даже в смерти теперь он видит освобождение.       Но это просто какой-то человек, вроде, его возраста, румяный и со здоровым оттенком кожи. Незнакомец обеспокоенно хмурит брови, что выламываются домиком (и фантомным ножом в собственных рёбрах); надувает розовую жвачку, громко её лопая. Его белокурые кудряшки с золотым отливом делают из него фею.       — Хэй, на земле, наверное, неудобно лежать.       — Мне всё равно, — выходит хрипом, и Хон жмурится, когда парень подходит ближе и садится подле него на корточки. На улице плачущая холодная весна, а он в одних шортах и несуразных длинных белых гольфах. Откуда только сбежал этот дрим бой.       — Хэй, вставай и пойдём отсюда. Такой лапке здесь не место.       Джошуа игнорирует, как его только что назвали, но от протянутой ладони в свете солнца, отражающегося от какого-то крутого бизнес-центра, отказаться не может. Его немного вымораживает от неверия. Он распахивает рот глупой рыбой, а белокурый обеими ладонями вынуждает его подняться. Одним рывком — вырваться из водного плена, чтобы глотнуть свежего воздуха. Это чувство — необыкновенно.       Они добираются до скейт-площадки в парке недалеко того злополучного переулка. Дождь успевает закончиться, оставив после себя мокрые дороги и поразительную свежесть. Зелень в городе начинает сиять хризолитом, ослепляюще и невероятно. Незнакомец стелет собственную ветровку — Хон замечает, как тот дрожит от редких порывов прохладного ветра, но, кроме своей мокрой куртки, предложить ничего не может, — усаживает на влажную скамью, удерживая по-надëжному крепко чужие ладони, брызгает в них антисептик, а затем вручает непонятно почему тёплый пирожок.       — Просто жуй, — проговаривает белокурый, пряча ладони в глубоких карманах шорт. На язык вылезает горячий картофель с луком, и Джошуа кажется, что он никогда раньше не пробовал чего-то более вкусного, чем это. И он более остервенело поглощает еду, под пристальным взглядом незнакомца стыдливо облизывая пальцы. Совсем не изящный. — Если хочешь ещё, у меня есть.       — Нет, — Хон мысленно давится своим отказом, а желудок не унимается, — спасибо, этого достаточно.       — Наесться пирожком впервые за два дня в переулке — это, конечно, сильно.       — Что ты от меня хочешь, — начинает с подозрительностью Хон, уже не видя перед собой спасителя. А незнакомец только закатывает глаза, вытаскивает изо рта розовую жвачку и беспардонно размазывает её по щеке оторопевшего Джошуа. Когда он делает два шага назад, как бы оценивая внешний вид другого, то криво усмехается.       — Если нравится быть таким жалким, то пожалуйста! Я могу в любой момент уйти.

ДжошуаэтогонехочетДжошуаэтогоне хочет.

      — Не уходи.       Белокурый теперь улыбается нежно и по-доброму, мгновенно убрав куда-то свою величественную чëрствость. Он чуть толкает Хона, чтобы самому расположиться на своей ветровке, укромо-рядышком, невзирая на прохладу от штанов Джошуа собственной голой кожей колен. Отдаёт второй пирожок, который в этот раз оказывается с жареной ветчиной. Странно, но очень вкусно и сытно. Незнакомец наблюдает за Хоном со странной заботой, после чужого приёма пищи ласково проводя по тёмным от влажности волосам паренька. Джошуа вздрагивает, но ничего не предпринимает, чтобы избавиться от касания. Ему… комфортно. Впервые за долгое время.       — Тебе негде остановиться?       — Я думал, то зрелище, которое ты увидел в переулке, многое тебе рассказало обо мне.       — Ну да, ты симпатичный парень, который потерялся.       Потерялся в большом чужом городе, потерялся, в принципе, по жизни. Как маленький ребёнок в огромной толпе взрослых, который ищет свою маму.       Этот незнакомец отдалённо напоминает ему маму, на подсознательном уровне, из-за способности своим присутствием быстро успокоить. Хон вздрагивает, но в этот раз от своих мыслей. Он скучает по прежней славной жизни.       — Обними меня, — тихо говорит он, а потом ещё жальче: — Пожалуйста…       Белокурый, не говоря ни слова, обвивает его тело. Сидеть бок о бок и обниматься немного неудобно, но Джошуа безразлично — ему тепло, ему хорошо в этих руках, что он готов расплакаться от благодарности к этому человеку. Он будто понимает его с полуслова.       — Скажи мне своё имя.       — Джонхан. Твоё счастливое солнце в этом сером мире.       — Джошуа. Твой нерадивый утопленник.       — Ух, как мрачно, — притворно кривится Юн, звонко посмеиваясь и заодно убирая жвачку с чужого лица. И Хон слабо улыбается от сладкой липкости и чудного хихиканья. — Это нужно непременно исправить.       Джонхан поднимается со скамьи, вновь протягивает руку, и Джошуа без колебаний ухватывает её, игриво охая, когда падает в объятья Юна. Вот так более удобно. Джонхан его вообще не отпускает, позволяя проникать под кожу, растекаться по венам, утопать во фруктовом аромате туалетной воды или в тëплом взгляде напротив.       — Теперь у тебя есть дом.       — Да, теперь у меня есть ты, — нежно проговаривает Джошуа и с нескрываемым весельем наблюдает за смущением Юна. — Джонхан, ты и вправду меня спас.       Юн по-доброму ухмыляется, когда закатное оранжевое солнце сказочно подсвечивает его локоны со спины. Джошуа тает от этой красоты.       — Теперь ты мне должен.       — Ладно, ты далеко не хороший, как я о тебе подумал, — театрально вздыхает Хон, но Юн чувствует эту уловку, поэтому не обижается, а озорно тыкает под левой грудью. — Эй! Больно же.       — Чтобы с Небес спустился, а не только любовался мной.       Да, Юна хлебом не корми, как острые высказывания легко выскальзывают из его пленительного рта.       Джошуа устраивает такое положение дел — конечно! его ведь только что спасли! — не разрывая зрительный контакт, переплетает пальцы с чужими. Джонхана непонятно лихорадит, но его улыбка до сих пор не тает, значит, всё замечательно. Юн посильнее сжимает ладонь Хона, отговаривает себя её поднять и крепко поцеловать красивые разбитые костяшки. В больших руках Джошуа маленькая Джонхана просто утопает. Ему нравится. И Джошуа ему нравится.       Юн, как и обещает, отводит его в свою двухкомнатную просторную квартиру — они с лёгкостью в неё помещаются. Джонхан делает всё возможное, чтобы Джошуа больше не ощущал себя потерянным, и ему это удаётся с волшебной невозможностью.       Хон больше не отстой. Ему больше не больно — потому что он не одинок.       И в его телефоне наконец-то появляется первый и единственно важный контакт:       Mein Heiland