Mountain night (Горная ночь)

      Саркеану нравится красный. Нравятся все его оттенки, начиная от ярко алого, как цветущий мак, и заканчивая густым глубоким бордо спелых виноградных гроздьев. Поэтому он облачает стены четырех королевств ярким заревом магического огня, что переливается всем разнообразием киновари; окрашивает белые и золотые одежды Хранителей цветами ликориса, что расцветают на их груди, перекрывая вышитый символ солнца, как закат поглощает день на исходе дня. И наконец одевает верного полководца Короля Солнца в доспехи красной розы. Сковывает тонкую бледную шею россыпью рубинов цвета крови, по доброй воле оставляя переливаться их на фоне золота, что когда-то украшало прекрасное тело. Красный подходит Анхариону больше злата и серебра. Цвет ран, что никогда не украсят молочную кожу, цвет грехов, что навсегда запятнают его руки и имя. Цвет любви, что они делят между собой: воспаленной, больной, ядовитой.       Уилл резко открывает глаза. Сердце стучит в груди, как птица в клетке с оборванными крыльями — не способная больше убежать от судьбы, но все равно стремящаяся к свободе, даже если она принесет ей смерть. Дыхание у него чуть-чуть сбито, но привести его в норму не составляет большой проблемы: жизнь в бегах многому учит, когда даже спать нужно настороже, чтобы окружающие не узнали о кошмарах. Потому что если они снятся, то душу что-то тревожит. А что мог успеть натворить такой юнец, как он? Убить мать. Провести черту в судьбе юной девушки. Бросить верную подругу.       Уилл прикрывает лицо руками. Давит с силой на глаза, чтобы видеть во мраке комнаты хоть что-то помимо нескончаемой темноты. Разноцветные мошки летают в разнобой, но быстро начинают приносить дискомфорт. Руки безвольно опускаются на постель. В их комнате нет окон, дверь закрыта, и из коридора не доносится ни единого тусклого отсвета факела. Вокруг только иссиня-черная темнота и блеск таза для умывания. Его очертания серебрятся странными светящимися пятнами, и, по правде говоря, выглядит это немного жутко. Уилл поворачивает голову на бок.       Джеймс спит лицом к нему, но рассмотреть его не получается совсем. Во тьме белеют только его золотистые волосы, небольшим веером раскиданные по подушке. Но ему нет надобности видеть его. Уилл не уверен, что признается в этом кому-нибудь и даже себе, но каждая черточка Джеймса давно выгравирована в его памяти. Его профиль отпечатан на внутренней стороне его век. Каждый из образов — свободный, плененный, потерянный в веках — все они стали частью его сути, тем, что останется с ним навечно, сколько бы перерождений он не пережил. Даже если бы захотел, не смог бы вытравить из себя его образ.       Но хотел ли он этого когда-нибудь вообще? Нет. Не хотел. И даже если бы предложили такую чудо-магию — отказался бы. Анхарион и Джеймс — оба его воплощения были дороги ему. Как память о всепоглощающей неправильной любви для темной части его души, то, что так стремился заполучить себе Саркеан; как робкий росток, зарождающееся чувство и волнующее желание защитить, исправить, освободить для него нынешнего, для Уилла. Джеймс для него — напоминание, ужасная непростительная ошибка. Джеймс для него — единственное существо, что волнует душу, вызывает жадное желание защитить и скрыть от всего мира.       Кончики пальцев замирают в десяти сантиметрах от кончиков чужих волос. Уилл не знает название тому, что испытывает к Джеймсу, возможно, только догадывается. Но точно знает, что ни к чьим волосам еще так сильно не хотел прикоснуться. Никогда так мучительно сильно ему не хотелось провести пальцем по чужой скуле, линии челюсти и дальше вниз, по светлому склону шеи прямиком на мерно вздымающийся холм груди. Никогда еще ему не приходилось прилагать столько усилий, чтобы скрыть неуместные эмоции и мысли. Кажется, впервые за долгое время жизни в бегах его покрытое слоем непоколебимости сердце больно ударилось о скорлупу. Уилл чувствует в ней трещину. Ростки красного цвета, что пытаются прорваться наружу. К Солнцу. К Джеймсу.       Рука сжимается в кулак. Он встает с кровати, тихо, привычно, и выходит в темный коридор. Факелы висят редкими призрачными огоньками на обеих сторонах стены. Кажется, тьма преследует его по пятам. В его жизни тоже не так много источников света, хватит пальцев одной руки, чтобы перечесть. Уилл упорно игнорирует шепот в голове, говорящий: «Один. Он один».       Страж у входа всего один, и тот всегда спит. Сколько бы смен не менялось на этом посту, все всегда неизбежно погружались в царство Морфея. Словно место тут было заколдованное. А, может, и вправду, думает Уилл, след Темного Короля не исчезает даже спустя тысячу лет. Хотел бы он, чтобы и на него эта магия подействовала, но нормально не спится уже пятую ночь. Организм измотан, мозг затуманен. Всему виной сны с видениями из прошлого, каждый раз заставляющие его то сходить с ума от жара чужих прикосновений на коже, то холодеть от ужаса опаленных тел на руках. Или наличие Джеймса с ним в одной комнате, на одной кровати. От последней причины он отмахивается, продолжая внушать себе, что может держать ситуацию под контролем и не переступать черту.        Смешно. Его под контролем — это побег посреди ночи. Но разве умеет он делать что-то лучше, чем бежать и скрываться? Ото всех, от себя.       Уилл беспрепятственно проходит сладко спящего охранника и тихо ступает по траве в облюбованное за пять дней место. В зарослях кустов под большим каменным дубом открывается прекрасный вид на ночное небо. А еще хорошо просматривается вход в пещеру. Россыпь звезд над головой захватывает его дух каждый раз, как он приходит сюда и устраивается под навесом чернеющей на фоне неба кроны. В Лондоне один лишь смог, туман да дым от непродыхающих печных труб. В Лондоне не видно не то, что неба — даже крыш домов унылыми дождливыми вечерами. И воздух здесь намного чище, несмотря на строительные работы: пыль и запах кострищ никогда не сравнятся со смрадом бедных улиц, нечистот, выливаемых из окон прохожим на головы, омерзительной вонью очередного умершего бедняка.       Уилл облокачивается о ствол и задирает голову к небу. Темное, но при этом ярко синее, оно простирается на миллионы километров, тянется бесконечным бархатом цвета индиго, собирая на себе сияющие белые брызги звездных тел, серо-серебристый полукруг пятнистой луны. Луна показывается лишь на одну треть, и Уилл думает — растущая. Он чувствует, как тьма в нем тоже растет, как оживает Темный Дворец, растревоженный его появлением. И закусывает губу, когда размышляет о том, что же случится, когда наступит полнолуние. Когда луна осветит все вокруг своим бледным сиянием, когда тьма поглотит его душу и обагрит все кровью.       А еще о чувствует, как непреодолимо растет тяга к Джеймсу, а тот в свою очередь все больше открывается ему. Едва заметно, для него самого, может, и незначительно. Но сердце Уилла трепещет от этих изменений. Они приносят ему боль, сладкую-сладкую. Потому что, когда два небесных тела несутся навстречу друг другу, в конце концов всегда происходит столкновение. Взрыв. Они либо оба превратятся в дождь падающих осколков, либо цел, но не невредим останется кто-то один из них. Уилла в общем-то устраивает последний вариант: рассыпаться прахом от рук Джеймса не самая плохая смерть. Заслужил, думает Уилл. Люблю, шепчет Саркеан в его голове.       Ветер на горе прохладный, хотя и не холоднее, чем в Лондоне. Он несет в себе запах влажной земли, аромат цветов с близлежащих холмов, сена от загонов с лошадьми и костров, потушенных не так давно. Уилл вздыхает полной грудью, потому что не знает, когда еще ему удастся вдохнуть свободы, спокойствия и душевного умиротворения. Горный букет совсем не похож на морской. Тоже свежей, но совсем не такой резкий, как муссоны, гуляющие над поверхностью океана, не было запаха соли, от которого с непривычки слезились глаза, не было рыбного привкуса, щипающего нос. Но все же он бы не смог наверняка сказать, где ему нравится больше: когда погоня отступает, любое место кажется оплотом свободы, раем на земле.       Свежий воздух должен был взбодрить его, чтобы дать силы продержаться очередную ночь и вернуться в постель засветло. Но сегодня ласковые дуновения и стрекот насекомых ощущались как колыбельная. Закрывая глаза, он чувствовал легкое покачивание и уютное тепло, если не двигаться на нагретой влажной траве. Может, тело его слишком ослабло от бессонных ночей. Раньше он без особых проблем мог продержаться в таком режиме жизни по меньшей мере две недели, пока судьба пыталась затащить его в руки к убийцам. Но, видимо, неспешная жизнь в безопасных стенах Чертога слишком расслабила его. Нехорошо…       Совсем близко послышались шаги. Легкая поступь, отлично подходящая для шпионажа, но слишком небрежная для того чтобы пытаться сейчас себя скрыть. Уилл напряженно открывает глаза, прокручивая в голове варианты оправданий для проснувшегося охранника или кого-то другого из людей Слоуна. Но еще прежде, чем незнакомец выходит из тени кустов полностью, Уилл узнает ночного визитера. Золото волос слабо мерцает в неполном свете луны. Как роса, впитавшая солнечный свет, как золотая пыль, распыленная ветром.       — Так вот где ты проводишь ночи, — голос Джеймса мягкий, слегка насмешливый. — Неужели так страшно спать со мной в одной кровати?       Уилл смотрит на легкий изгиб его улыбки, и думает про себя, что да, страшно. Но не потому что он боится Саркеана, а потому что он и есть он. И желания их становятся все больше схожими.       — Не мог заснуть, — просто отвечает он. Полуправда. Только ее он и может давать всем.       — Кошмары? — догадывается Джеймс, и брови его сходятся к переносице.       Уилл кивает. Точно, кошмары. Трупы — это и вправду ужасно. А еще Анхарион — кошмарно красив.       — Это все из-за этого места, — Джеймс уже говорил ему это.       Но проблема Уилла в том, что место тут практически ни причем. Ему и раньше снился Темный Король. Толпы армии теней. Разруха. Боль. Смерть. Он практически привык к этому: уже не просыпается с немым криком на губах. Но он не привык просыпаться с именем Анхариона на устах, спать с Джеймсом в одной кровати. Эти сны беспокоили его гораздо больше. Так что, нет, все не из-за места.       Уилл глубоко вздыхает, стараясь успокоить беспричинно ускорившийся стук сердца, и двигается чуть вправо, жестом приглашая присесть рядом с ним на траву. Правило жизни гласит: атакуй первым. И он доброжелательно приглашает причину своих «кошмарных» снов разделить с ним влагу травы и неровный свет звезд. Джеймс в ответ удивленно поднимает брови, но все равно молча садится на уготовленное место. Уилл едва заметно улыбается, когда видит недовольно сморщенный нос, от того что влажный настил мигом намочил ночные одежды. Мысленно ведет отсчет километрам, оставшимся до столкновения.       — Мне тоже снятся сны про него, — спустя какое-то время говорит Джеймс. Его колени поджаты к груди, и эта несколько уязвимая детская поза что-то щемит в груди Уилла.       — Ты боишься его? — он знает ответ заранее.       — Нет, я…       Джеймс задирает голову вверх, и неполная луна отражается в его глазах, как в глади бездонного озера. Уилл сгребает пальцами траву. Он бы тоже хотел так отражаться в этих глубоких глазах — как нечто прекрасное.       — Да. Боюсь. Но это страх не его самого… — голова чуть склоняется на бок, волосы рассыпаются по плечу, как волна, набежавшая на берег. — Скорее это страх перед силой, которой он обладает.       Джеймс поворачивается и смотрит ему прямо в глаза. Уилл видит себя темным пятном в его зрачках, и с трудом сглатывает вязкое разочарование. А Джеймс придвигается ближе, почти соприкасаясь костяшками пальцев.       — А что видишь ты?        У него глаза — два синих лазурита с черными прожилками — тенями, что играюче меняют свою форму. И Уилл на секунду думает, что черный смотрится не так уж плохо, а потом представляет себе вкрапления золота и, сдержав выдох, отворачивается сам.       — Я вижу след разрушений, что он оставил после себя.       Во снах думает, он. И наяву, убирая обе руки на ноги.       — Уилл.       Без продолжения. Ночь вокруг них долгая, яркая и шумная. Кажется, будто неровные точки на небе светят ярче, чем факелы на стенах дворца, а птицы и сверчки поют громче, чем его дыхание. Они молчат еще несколько минут, а потом Джеймс неуверенно шевелится и поворачивается спиной к его ногам.       — Можно? — указывает подбородком ему на ноги.       Уиллу бы отказаться. Возможно, даже убежать, потому что километры сокращаются с космической скоростью, потому что со своими страхами надо бороться, но не все в один день. Но он просто убирает руки с колен, освобождая место.       Джеймс ложится головой на его ноги медленно, осторожно, будто настороженный зверь. Такое поведение трудно сопоставить с неожиданно фамильярной просьбой, но Уилл ничего по этому поводу не говорит. Даже дикому зверю иногда хочется ласки, а Джеймс не зверь — человек со своими чувствами, страхами и болью. Их сближает одиночество, схожая судьба и тьма, что заклеймила их души на веки. Кто такой Уилл, чтобы отказать ему?       Кажется, эта горная ночь смогла сократить дистанцию, как не смогли недели, проведенные бок о бок. Кажется, красные цветы в его сердце набирают силу, грозясь оформиться в бутоны. Кажется, Уилл уже больше не сможет ставить барьеры и отказаться от чего-либо касаемо Джеймса.       Джеймс лежит у него на ногах, прикрыв глаза, и сквозь тонкую ткань ночных одежд чувствуется тепло его кожи. Обжигающее, растекающееся как жидкое пятно солнечного света. Где-то в груди сладко-больно тянет, спускаясь вниз живота. Пальцы напряжены настолько, что еще чуть-чуть и их сведет судорогой.       Уилл больше не может терпеть. Стоять на краю бездны, вглядываюсь в темноту, намного мучительнее, чем спрыгнуть. К тому же бездна посмотрела на него в ответ.       — Можно? — он заносит руку над золотым морем волос.       Джеймс кивает, не открывая глаз. От этого безоговорочного доверия на секунду спирает дыхание. Подрагивающие пальцы погружаются в густоту. Пряди сыплются, словно чистейший песок, впитавший в себе цвет и теплоту солнца. Он уверен, что если вдохнуть их запах, то это точно будет солнце, тонкий аромат меда и совсем чуть-чуть горчинка полыни. Джеймс везде и весь — точно солнце. Никакая тьма не смогла уничтожить его внутреннего света, красоты и чистоты. Кровь на его руках — ожоги на небесном светиле, горящие кратеры. Ничто не может быть идеально, никто не может быть цел всегда. Солнце может как одарить теплом, исцеляя, так и испепелить. У всего есть две стороны. Кроме тьмы.       Уилла ведет окончательно. От этого дозволения, от доверия. От этой ставшей волшебной ночи. Он вплетает пальцы глубже и несильно оттягивает у корней. Светлые брови взметаются вверх, словно потревоженные птицы, но подрагивающие ресницы, так и не открываются. Уилл на пробу касается виска, затем ведет костяшками по мраморно гладкой коже, вдоль линии скул. Никакого сопротивления, только губы слегка приоткрываются. Поэтому он давит сильнее и пробует на ощупь линию челюсти, точеный подбородок. Палец замирает на самом краешке чужих губ.   Сколько раз он видел эту сцену: во снах, в воображении. Сколько раз подавлял в себе желание коснуться, ощутить, испробовать. Голос в голове надменно шептал, что он может все это получить, потому что это и так его. Но Джеймс не был его. И, возможно, тот сам не осознавал природу своей странной тяги к нему, Уиллу. Казалось, будто любое действие в сторону Джеймса, любое прикосновение и любой ответ от него — все это не более, чем проклятие, наложенное Темным Королем.       Уилл это прекрасно понимает. Но он устал и околдован этой ночью. Сегодня он позволит греху затянуть себя в эти сети.       — Выглядишь так, словно опять видишь его.       Джеймс смотрел на него уже какое-то время. Молча наблюдал за бликами в обсидиане, нависшими над ним. И говорил медленно, точно не хотел, чтобы теплые пальцы исчезали с его лица.       — Ты не заслужил этого.       Уилл говорит правду. И никакой приставки «полу-» в этот раз нет.       — Ты тоже. Мы оба ничего из этого не заслужили.       Джеймс говорит уверенно, будто ему хватило того небольшого количества времени, что они провели вместе, чтобы убедиться, что Уилл — хороший человек.       Но Уилл хорошим никогда не был и не будет. Джеймс бы наверняка согласился с ним, узнай правду о том, что он Темный Король. Ему хочется рассмеяться, рассказать все, чтобы наконец ощутить всю ту ненависть, что он на самом деле боялся получить. Его переполняли вина, страх и гнев. Но все, что он мог, хотя и не должен был показывать, это горькая улыбка и сжатая в кулак левая рука.       Джеймс вдруг поднимается с его колен, придвигается близко-близко и смотрит серьезно, прямо в душу.       — Ты мне не веришь, — утверждает. — Думаешь, я стал бы следовать за тобой, если бы не посчитал достойным?       Уилл теряется, не знает, что сказать, хотя жизнь беглеца и научила его выкручиваться из любых ситуаций. Он осторожно подносит руки к чужому лицу и касается ладонями щек.       — Я знаю, что ты веришь в меня, — ласково, непозволительно.       «Но я не верю в себя» — растворяется невысказанно в воздухе.       Джеймс в его руках кажется перестает дышать на секунду, а затем накрывает правую рука Уилла своей. Его губы опять слегка приоткрываются. Уилл следит за ним взглядом, придвигается ближе, пока не чувствует чужие теплые выдохи на своих.       — А до этого ты боялся спать со мной в одной кровати, — больше походит на нервный смешок. Не такой невозмутимый и бесстыдный каким хотел казаться. Уиллу почему-то кажется это милым. — А теперь не страшно целовать меня?       Поцелуй. Вот что должно было произойти. Напряжение, летавшее между ними, нашло свой выход, обрело четкую форму и окончание. Согласие. Уилл мог только представлять и касаться разных точек возможного, но теперь все оказалось неизбежно предопределенным.       Он улыбается и поддается вперед.       Губы Джеймса, несмотря на очевидное. испускают удивленный выдох, приоткрываются навстречу и впускают внутрь. Уилл чувствует себя изможденным путником, добравшимся до кристального родника, но вместо того, чтобы взахлеб черпать воду, он пьет не спеша, смакуя каждую каплю. Он целует напористо, глубоко и медленно. Ему мерещится сладость между их языками и легкая горечь между укусами. Абсолютно не схоже с тем, что он чувствовал при поцелуе с Кэтрин: обычное вино никогда не сравнится со сладкой амброзией Хранителей.       Джеймс шумно дышит между поцелуями и для удобства пересаживается Уиллу на колени. Между ними больше нет свободного пространства, жар их тел смешивается на уровне грудной клетки, где заполошно стучат сердца. Тонкая изящна рука вплетается Уиллу в затылок, и что-то темное поднимается в нем с самих глубин. Он кладет руку Джеймсу на шею, сжимая до легкой красноты, а вторую — на талию. Пальцы оглаживают мышцы, скрытые под тканью одежды, пересчитывают ребра, любовно оглаживая каждый выступ. Фантомный бархат кожи под пальцами — родной, полузабытый — сносит последние столпы терпения.       Уилл пробирается рукой под ночную рубашку и проводит пальцами, слегка царапая, по всему горному хребту позвонков. Джеймс приглушенно стонет в поцелуй, притирается теснее и сбивается с ритма. Уилл вырывает его из поцелуя, чтобы полюбоваться: румянец на чужих щеках цветет в неверном свете луны, а в глазах столько блеска, что кажется, будто целое небо полное звезд переместилось в радужку напротив. И взгляд затуманенный, беззащитный, открытый.       — Уилл…       От звука собственного имени, произнесенного хриплым голосом, бросает в дрожь. В нем слышится просьба, желание, жажда. И Уилл повинуется: кусает за подбородок и спускается поцелуями по шее, засасывает молочную кожу и отпускает до того, как на ней начинают цвести фиолетовые букеты; безостановочно перебирает изгибы на спине, боках и груди, меняя маршруты и степень давления пальцев. Невзначай проводит ладонью по соскам, ощущая легкое трение, и ловит еще один выдох-полустон.       Джеймс склоняется к его плечу и целует за ухом, проводит теплым языком по мочке уха, скользит по прохладной коже вниз и смыкает зубы в том месте, где бешено стучит пульс. Уилл чувствует в себе что-то похожее на утробное рычание, что так и не вырвалось из горла, вновь оборачивает пальцы вокруг чужой шеи и снова сплетает их губы, жадные друг до друга, истосковавшиеся по жару и чувствам. Кажется, возбуждение течет по его венам, словно обжигающая магма, бурлящая, разъедающая мысли и здравый смысл. Кажется, чужие выдохи и стоны, жар и трепет заменяют ему живительный ветер и целебное тепло солнца, смысл пустого существования в виде убийства Синклера. Кажется, Уилл поглощен чужими синими водоворотами глаз, зарыт в золотистые пески волос и обездвижен в бледном лунном свете бархата кожи.       Голову переполняет вихрящийся рой одного только слова.       Мой. Мой. Мой.       Кажется, бояться тут надо было совсем не Уиллу…       Где-то рядом слышатся голоса.       Если бы не обстоятельства жизни, возможно, ни один из них бы не заметил отдаленные звуки. Но вечно гонимые судьбой, каждый из них приобрел привычку всегда оставаться на стороже: их лица замерли в сантиметре друг от друга. Эти тихие голоса — ушат холодной воды на голову. Густота возбуждения, окружившая их ореолом, начинает рассеиваться, уносясь вместе с прохладным горным ветром. Небольшой шок отрезвил разгоряченный разум и начал стирать волшебный дурман горной ночи. Так просто. Так хрупко. Так несправедливо. Но разве жизнь хоть когда-то баловала их даже крупицей счастья?       В глазах Джеймса гаснут огни, стирается небо, плещется еще не успокоившееся море чувств, гоняя на волнах плот тоски и разочарования. Его пальцы разжимаются, слетают с темного затылка и падают Уиллу на плечи, до конца не разрывая контакт, но уже обещая скорое прощание. Его губы темно-красные, как спелая вишня, влажные, как омытые дождем лепестки роз. И Уилл тянется к ним, запечатывает последний чувственный поцелуй и отстраняется. Рукой проводит по щеке, будто силясь запомнить ощущения, хотя прекрасно чувствует их фантомы во снах. Заправляет упавшую на лицо прядь золота за ухо и утыкается головой под подбородок. Запах кожи — дурман, ритм пульса — гипноз. Но ему приходится отстраниться, чтобы не пропасть окончательно.       Джеймс смотрит на него, улыбаясь глазами, как будто это не конец для них. Как будто знает, что эта ночь повторится еще раз. От этого и тревожно до красных лунок от ногтей на ладонях, и радостно, до черных бабочек в животе.       — Храбрый, — шепчет он, большим пальцем оглаживая кожу на шее Уилла. Улыбается так, как не улыбался никогда — расслабленно, чисто, по-настоящему.       Уилл поднимает эту его ладонь и целует в серединку, потираясь щекой вправо-влево. Двоякое движение можно было бы принять за отрицание: нет, не храбрый, нет, он просто в ужасе от происходящего. Но Джеймс, конечно, ему бы не поверил.       Джеймс верит в него. Может, стоит и Уиллу поверить в себя?       Золото чужих волос вновь касается его щеки, закрывая от освещенного лунным светом мира, пряча от судьбы, от неизбежного. Давая передышку длинной в прерывистые вздохи и гаснущие звезды, освобождающие место новому дню.       У них будет день. Тайны, тени, враги под боком.       У них будет новая ночь. Луна, горный ветер и дыхание, разделенное одно на двоих.