Гром

В небе переливается раскатами гром, а ночной туман сгустился, отчего сияние звезд не озарило кладбище. За старыми, выцветшими могилами шуршали в кустах кости, размазывалась по сырой и твердой земле чужие внутренности, с хлюпом рвались мышцы и сухожилия, брызгая алой кровью на траву под громыхающие звуки сверху. Бульканья повторяются уже с новой немыслимой для человека силой, теребя кости жертвы и отрывая куски плоти. Обезображенное тельце младенца кинули гнить около чужой могилы, даже не думая о том, увидит ли их кто-то в эту жуткую ночь. Из высокой и грязной травы выходит сначала одно существо: с телом тягучим, худым, но при этом с неестественно надутым животом, с бледной кожею, но ярко-красными губами и щеками, в глазах с почти что нездоровым блеском, переливающейся в странной полосе света, которая появилась сквозь тернистые тучи и туман. А за ним и второе вышло: выше первого существа, которое кажется не таким сытым, увешанное такой же перепачканной и в местах даже порванной одеждой, откуда проглядывали полусгнившие бинты. Они ковыляли по холодной кладбищенской земле, спотыкаясь о могильные плиты и слишком громко стукаясь друг о друга тазом. Существа молчали. Лишь переваливались с ноги на ногу, вздыхали и шипели на любые препятствия.

***

На следующий день поднялся шум: ребенка одной семьи из деревни украли! Следов нападения — или грязи — в кроватке малыша не было, будто он сам потопал на своих двоих так бесшумно, что никто и не услышал; причем в силу возраста он ходить-то толком не умеет... Ужасная новость распространилась по всей деревне словно чума, поглощая трагедией всех жителей. Соседи пытались поддержать несчастных родителей, да только тщетно все. Некоторые и за пределами деревни узнали о случившимся: тогда уж все спохватились и оперативно начали искать младенца. Тогда-то и нашли полуразложившегося ребенка около кустов, которых полностью поглотил цвет засохшей крови... А вдали и от деревни, и от кладбища, и от прочих неприятностей, в достаточно дорого обставленной комнате, с огромной люстрой, обделанной камнями, которые блестели на полупрозрачных лучах зарождающегося солнца на горизонте, два графа, — Дазай Осаму и Федор Достоевский — узнавшие об этом случае, сидели одни и молчали. Дазай развалился на шелковом кресле и прожигал взглядом фигуру, стоящую напротив панорамного окна и убравшая за спину руки с напряженно сжимающимися пальцами. — Мне приснился сон. Словно я отправился туда. На кладбище. С тобою, — слишком тихо выдает Достоевский, понимая, как странно звучал: он вампир, и то, что он сделал этой ночью — просто его потребность. И хоть сейчас он не хочет ни с кем говорить, ему необходимо обсудить то, что случилось. — Это одно из последствий обращения. Первое время твоя «охота» будет больше походить на лунатизм. Но вскоре это пройдет, — Осаму лениво выпрямился в кресле и подправил рукава пальто, вставая с места и подходя ближе к Федору. — Почему я почти ничего не помню? — Достоевский не обернулся, но внимательно смотрел на лицо Дазая в отражении и мерцающих бликах окна. — Голод наш почти как на пьянство: все, что происходит во время «охоты» не запоминается. И это, к нашему сожалению, проходит совершенно не скоро. — Хватит говорить о «нас». Есть я, человек до того тщеславный, что захотел жить вечно, и есть ты, брошенный всеми вампир, оказавшийся в нужном месте и в нужное время. Мы не одинаковые, — отрезал Федор, сжимая пальцы от раздражения почти до побеления фаланг. Осаму не ответил, лишь потянулся к плотным бордовым шторам и дернул за край, задвигая ими панорамное окно. Им будут вредны даже непрямые лучи солнца. Эта ночь пройдет так же, как и обычно в представлении жителей деревни, но через несколько дней, возможно, еще один младенец пропадет из своей люльки.