Неодиночество

      Очередной прожитый день позади. Промозглый и холодный, ничем не примечательный в ритме повседневной заурядности. И плачущее октябрьское небо все так же утомляет своей тягучей банальностью. То, порой непрошенное, что едва ли сможет стать более угрюмым и пасмурно-серым в своей отстранённой безучастности. Совсем скоро оно разразится зарядами белоснежных, холодных и безжалостных хлопьев. Для многих те — долгожданные и романтичные знаки наступающей зимы. Новогодних, по-семейному уютных каникул, разносольных трапез в мандариново-пряничном домашнем тепле, и неизменного запаха хвои. Для меня уже давно – предвестники безысходной стужи и перманентного чувства голода. Пока же вокруг только беспросветная сырость. Голову словно сжимают невидимые тиски памяти, оглушая набатом, размазывая. Хлёстко наотмашь. — Самый лучший. — Нежный, давай ещё обнимашки. — Иди ко мне быстрее греться, замёрзнешь же, дурень. — Любимый, горячий такой. — Смотри, что у нас на завтрак. — Классный и только мой. — Свободен, теперь сам, ну так надо, малыш, обстоятельства сильнее нас, прости.       Простил ли? Конечно, без лишних упрёков и сомнений. Разве можно не утонуть во всепрощении, когда просит он — любимый, дорогой и единственный? Вот не понять – да, возможно. Мысли витиевато парят, усугубляя ощущение абсолютной ненужности.       Ждать.       И понимание это, скребущееся откуда-то изнутри, что вот — сегодня. Сегодня или уже никогда.       Ощущения — будто безвольно-хитиновое распластанное тело от головы до брюха уже в полнейшей власти искусно-препарирующих пальцев коллекционера-лепидоптеролога, склонившегося над очередным экзотическим чешуекрылым; а такие глупые, непослушные, но всё ещё живые крылья пытаются трепыхаться в агонических конвульсиях, стараясь совершить пусть и последний, но полёт. Полёт, в котором, возможно, уже и не суждено познать блики счастья недосягаемого поднебесья. ***       Трудяги-дворники внедорожника цвета морской волны явно проигрывают в неравной борьбе бесконечным потокам, решившим щедро благоволить дарам Дионы. Любимый цвет, обычно так идеально гармонирующий с бескрайним небом или хвойным лесом, надёжно охраняющим одинокое жилище... Но сейчас видимость почти на нуле. Лишь певучий и такой схожий с настроением шелест покрышек. Ливень начинает сдавать свои позиции, когда тяжелый автомобиль, плавно шурша шинами, выезжает на знакомую лесную дорогу, ведущую к дому; оставляя позади шумную суету города, хаотичное мельтешение чужих лиц с непрошенным и раздражающим многоголосием и множество машин, снующих по осенним дорогам, традиционно создавая пробки из-за ухудшения погоды. Исхоженная вдоль и поперёк до каждой мелочи, каждого изгиба и малейшей выбоины, дорога через лес кажется труднопреодолимой особенно этим вечером — в предвкушении сродниться с привычным диваном под мерный звук потрескивающего камина.       Есть ли мера одиночеству? Одиночество не спрашивает согласия, безапелляционно внедряясь под кожу, опутывая щупальцами нутро, мурашками ластясь по всем уловимым и не очень покровам, невесомо массируя голову, так сокровенно шепча, и сладко прикусывая мочку уха – оно, увы, слишком самодостаточно в своей идеальности. Теряясь в его обескураживающем обаянии, уже нет ни сил, ни желания противостоять этому несовершенному совершенству.       Есть ли тот рубикон принятия потери никем не заменимого, родного со всепониманием в угасающих глазах? Однажды грамотный и продвинутый психолог с непогрешимой компетентностью обещал освобождение.       Когда-нибудь.       Позже.       А сейчас не помешают капли янтаря, ставшие такими же единственно-верными спутниками наравне с одиночеством.       Тишину дома нарушает уже привычный шорох на крыльце. Он. Опять на той стороне – за стеклянной дверью у порога. Смотрит. По-бойцовски побитый, неукрощённый взгляд, широко поставленные лапы, изгиб мощной шеи, всё ещё гордый и до какого там конца… вообще несломленный. Горло пересыхает от банальности: «кого приручили» – такого не приручишь, либо выбирай быть на равных, либо прочь гони, забывая, скуля от собственного бессилия, притуляясь по углам со своим привычным янтарным одиночеством. Не забудешь уже. Когда-то давно, в ушедшей, но так и не позабытой жизни ты тоже любил всё на равных. В бизнесе, в жизни, в любви… Мы могли выстраивать свою империю. Вдвоём. Мы могли шептать друг другу в губы про единство. Вдвоём. Мы даже могли противостоять всему миру.       Вдвоём.       Я не мог бороться с твоим диагнозом. Один.       У этого глаза – бездонные, темные омуты. Хвост ходуном — приветствует, а в зрачках – надежда. Надежда в непринятии и полнейшей неотвратимости, ледяными прикосновениями, вползающая в опостылевшее и давно ничего не ждущее сознание: — Зачем, малыш, не рви мне душу, там лишь ошмётки битого стекла, всё потерявший выживет навряд ли, среди руин беспамятства и мглы.       Глаза в глаза – бездна. Бездна, в которую ныряешь, тонешь на последнем вздохе, теряя самого себя где-то в слишком глубинном, что и не должно было всплывать от слова никогда. Всплыло, вспомнилось на подсознательном. Нельзя вновь. К потерянному, утраченному, растоптанному и отнятому, когда-то так вскользь промелькнувшему счастью. Далёкому, но не забытому твоему: «Ты должен жить». А я ж не Бог, чтобы тебе перечить. Живу. Но к чему всё это неизведанное, новое, когда есть непогрешимое в своей сущности одиночество со спасительно-обволакивающим и янтарным.       Рука, подрагивая, в непроизвольном сомнении тянется ко входной двери. — Не смей, нам этого не надо, — одиночество льнёт и шепчет, с только ему присущим нежным, убаюкивающим придыханием, опутывая невесомо ласковыми оковами привычной заботы. — Давай без глупостей, ведь в нашем триединстве давно всё так слаженно и комфортно, — лукаво подмигивают, усмехаясь, лучезарные янтарные капли. Заманивают, заразы, столь многообещающе. — Ты должен жить. Обещай. Я и на той стороне проверю, — уже с трудом произносимые, еле различимые слова, без таких всегда обожаемых лучиков в тускнеющих глазах.       Наши пальцы переплетены. Ты всегда так любишь шутить, даже на грани последнего вдоха. Это так больно и так далеко в глубинах разума. Далеко, но ещё не настолько, чтобы научиться думать о тебе в прошедшем времени.       Дверь уверенно распахивается. — Ну, заходи, что ли – знакомиться будем. Заслужили, наверно, и мы свое неодиночество.       Он не оказывается доверчивым, трепетным, обескураживающим. Он не наивен в обещании гипертрофированного подобострастия. Здесь даже близко нет заискивающего обожания в попытках угождать. Он – сама настороженность и… ожидание. Ожидание, казалось бы, уже навсегда утраченной, невосполнимой и забытой безмятежности. Ожидание… пока ещё не счастья, нет, слишком рано об этом. Здесь скорее про ожидание заботы, взаимоуважения, понимания и немного — домашнего очага. С таким вот щедро дарящим тепло камином, мягким ворсом ковра возле него и с умиротворяющим, успокаивающим освещением внутри просторного жилища. И до пробегающих по всему телу мурашек понимающим, измученным и уставшим взглядом напротив.       Глаза слипаются. — Я смог, получилось. Сегодня. Да.       Рецепторы кожи ладони, да что уж там – рецепторы души, вновь научатся со временем чувствовать. Возможно. Чувствовать преданно-влажный кожаный нос, тёплое дыхание и шелковистость шерсти. Шрамы там такие под кожей, что и не выведешь при всём желании никакими хирургическими вмешательствами. Да и зачем? А еще мудрость вперемешку с тоской и такой безграничной верой. И кто тут кого выбрал, уже совершенно неважно. — Ну мы же вместе? Не прогонишь? — Как без тебя, найдёныш мой.       Мы ещё не раз прогуляемся по лесной дороге, утопая в запахе хвои, ловя уже новые лучики солнца, любуясь бескрайним небом цвета морской волны и учась чувствовать друг друга. Теперь уже вместе – в своем, таком обоюдном и выстраданном неодиночестве.

А двое искренне смеялись,

Переплетя, на счастье, пальцы

Плечом к плечу, лишь умиляясь,

Шанс, подарившие скитальцам.

С небес смотрели за дебютом

Два белокрылых недоучки,

Их подопечные в уюте,

Значит смогли – собственноручно