Тяжелый день

Август никогда не забывает тот факт, что для них с Димой любая физическая близость — буквально игра в кошки-мышки с оголённым проводом. Как об этом забудешь, когда даже обыкновенный долгожданный поцелуй рискует закончиться не просто перегоранием одной лампочки в комнате, а чем-то куда покруче (именно поэтому время их разлук Хольт как только может старается сократить до минимального). Однако он также знает, что Диме порой разрядка нужна не меньше, чем ему самому. Только несколько иного характера и по иным причинам. И секс, даже несмотря на все опасности, все еще остается отличным способом сбросить все то напряжение, которое его усердный котёнок наработал, пока трудился в поте лица как собака, с утра до позднего вечера выискивая и ловя подонков всех мастей. Поэтому, когда Дима буквально влетает в его спальню, молча подходит и без лишних приветствий тянется и накрывает его губы своими в решительном поцелуе, Август принимает это спокойно и даже с интересом. Дима таким бывает нечасто. — Тяжелый день, mi amor? — угадывает Хольт, с мягким волнением заглядывая в чуть нахмуренное лицо лейтенанта, который умом сейчас еще явно на работе. Август уже мысленно готов уничтожить всех, кто посмел расстроить или обидеть его солнышко и спрятать в своих руках от всего зла и несправедливости мира, а от негодяев не оставить и живого места. И пусть даже Дима скажет, что так делать нельзя, это не мешает воображать такие приятнейшие картины. — Тебя хочу, — единственное, что произносит, нет, выдыхает Дима, по-хозяйски и с полным на это правом заползая ладонями под чужой халат и оглаживая крепкие бока. — Сейчас. Август не смеет отказать. Для Dimochki — всё, что угодно и когда угодно. А сложность и срочность выполнения значения не имеют. Дубин поднимается на носочки, тянется, чтобы увлечь в новый, еще более сладостный, капризный поцелуй. Август солидно наклоняется, едва не сгибаясь пополам, отвечает, но слабо, с приятным настроением и предвкушением, давая Диме вести. Он понимает, что сейчас его sunshine это катастрофически нужно. Маленькая передача власти, чтобы отодвинуть все плохое и сложное, накопленное за трудовой день. А работа у его мальчика ай какая непростая. Димины ладони ложатся на его грудь и настойчиво теснят назад, и вскоре Август едва не плюхается в кресло позади. Дима в одно мгновение седлает чужие бедра, не прекращая руками обшаривать тело Хольта и при этом не отрываясь от его губ. Дима, не глядя, силится расправиться с пряжкой ремня собственных брюк, но Август мягко и незаметно перехватывает его пальцы, делает все сам: стаскивает с Димы форменные брюки вместе с бельем, обнажая уже пульсирующий жар. Дима задушенно мычит от распаляющегося желания прямо Августу в губы. Нетерпеливо ерзает в острой потребности соединиться как можно быстрее, закончить и забыться в необходимой неге, приютившись в тепле родных рук. Восполнить все те неправильные часы, которые они были порознь. — Не торопись, dearie, — с лёгкой усмешкой предостерегает Август, но боксеры свои тем не менее услужливо приспускает. Дима стонет от соприкосновения разгоряченной плоти к плоти, неловко нашаривает чужой член рукой в попытке насадиться быстрее, но Август останавливает, оккупирует его бедра ладонями, держа на весу, и не дает опуститься больше чем на кончик. — Подготовился? — Август знает, что ответ утвердительный, но считает необходимым удостовериться. — Да, — заверяет Дима с патологической честностью. — Good. Август хотя и понимает, что Дима сейчас хочет сделать все сам, однако всё равно помогает, безо всякого труда приподняв того над собой и осторожно опустив на себя. И как только это происходит, оба шумно и немного прерывисто выдыхают от прошивающего чувства долгожданной сплавленности тел. Диме не нужно медленно и нежно. Не сейчас. И Август это понимает. Он сразу начинает с неглубоких, но быстрых и несколько неаккуратных толчков, скользит руками к ягодицам Димы, хочет поддержать для обоюдного удобства, погладить, впитать не только взглядом, но и кожей ладоней, но Дима неожиданно выдаёт тоном почти приказным: — Руки. Изумленный приказом Август вскидывает глаза, глядит с покорным восхищением и любовью, да такой неизъяснимой, не поддающейся ни единой из мыслимых трактовок. — Dimochka, сейчас нельзя? — Нет, — отрезает Дима, а потом добавляет уже чуточку мягче. — Скажу, когда можно. Август откидывается в кресле и послушно убирает руки за голову. Ему до страшного нравится, когда Дима командует, но он подавляет в себе странное желание расползтись чеширской улыбкой. Нет, не из-за властного Димы, ибо такой Дима отдельный сорт удовольствия. А простого счастья, что свалилось на него в лице такого вот нереального ангельского создания, что сидит сейчас на его коленях и совершенно беззастенчиво получает удовольствие, качаясь на его члене. Дима опирается ладонями о его грудь, цепляется за плечи, насаживается как можно старательнее, глубже, подпрыгивает, скользит, закусывает губы от лихорадочного усердия и нескрываемого наслаждения, которое Август так любит, когда Дима без стеснения показывает вот как сейчас. Нет, не любит, обожает. Он наблюдает с поразительно обманчиво спокойным вожделением, жадно впитывая взглядом свое раскрасневшееся маленькое солнышко. Его распирает от желания опрокинуть на пол, мокро пройтись губами по каждому сантиметру кожи, отметив каждую родинку, загнать член в Димочку самому. Но он помнит, что пока все подобное — нельзя. Сейчас необходимо, чтобы на эти минуты чувство владения ситуацией принадлежало исключительно Диме. И Август не прочь передать контроль. В какой-то момент он замечает, что Дима заметно устает, хотя мало-мальски ровный темп старается держать. И сам, не выдерживая картины перед собой с таким открытым, нуждающимся Димой по ее композиционному центру, просит: — Sweety, can I now? Дима замедляется и, переждав несколько секунд, едва не выстанывает: — Ye-es. Хольт срывается, как дикая кошка с цепи. Резко выпрямляется в кресле, ловко загребает свое светловолосое сокровище, удобно придвигая ближе к себе, забирается под полы рубашки, широко скользя руками по худым Диминым бокам, крепко мажет раскрытыми ладонями по низу живота, подмахивает собственными бёдрами, входит особенно глубоко, зацеловывает и прикусывает шею и плечи, как только получается в такой позе и меж Диминых подпрыгиваний. Скучали ужасно оба. — Август, — скулит и дрожит уже беспомощно ослабевший в тепле и силе родных рук Дима, когда Август накрывает его губы своими, входя в него сам полными махами мощных бёдер. — А-а-август. — Konchaj, zolot'ko, — просит Август просто, жарко опаливая своим специфичным русским Димину щеку. Оргазм Димы приходит в это же мгновение. Быстрый. Сильный. Откровенно громкий. Дима спасительно вжимается лицом в надёжное крепкое плечо. Августа оглушает, коротит, едва не печёт от чужого экстаза и собственной заведенности. Он едва сдерживается, но всеми умственными и физическими усилиями сосредотачивается в этот момент на одном удовольствии Димы, будто ничего другого не существует: как подергиваются его затекшие бедра в экстазных судорогах, на напряжении в уставших мышцах, влажности и жаре кожи, ожогах дыхания на своей ключице и низком крике Диминого высвобождения, больше походящего под конец на задушенный писк. Август же не кончает вовсе. Потому что твёрдо решил, что хочет пожить еще и увидеть, как делает это Дима. И определенно еще очень много раз. С ним. Они уже давно научились получать удовольствие от одного только процесса. Да так, как не смогли бы все другие. Порой не столь важно, закончат ли они оба или только кто-то один. Нонсенс для всех остальных, свое понимание осторожного счастья для них. — Август, а ты? — все еще немного сбитым голосом спрашивает оживший на его плече Дима, когда его отпускает, а отпускает, как ни странно, так же быстро, как и накатило. Больше не потряхивает, только приятная нега растекается по всем конечностям, онемевшим от сидения в не совсем удобной позе и силы оргазма. Дубин несколько неаккуратно слезает с члена Августа (Август тихо шипит сквозь зубы, потому что все еще дико взвинчен), но остается сидеть на его коленях. — I'm fine, — отмахивается Август, глядя с любовью, и с нежностью целует своего котеночка в разгоряченный висок, ладонью сбивая ткань рубашки и разок-другой проходясь по пояснице. — You are the main thing. Для Августа всегда на первом месте — Димино «хорошо», Димино «бестревожно», а всё остальное в этом мире вторично. Даже очень вторично. Только он упускает, что для Димы всё аналогично. Ведь они бьются за своё счастье и радости вместе. И в постели тоже. — Пожалуйста, — шепчет Дима и смотрит таким кротким взглядом брошенного щенка, что отказать — преступление. Август с Димой спорить не может. Он кивает и вскоре уже сдавленно мычит, стискивает зубы, смыкает веки, потому что чужая рука крепко ложится на его ноющий, всё еще каменный член и начинает медленно гладить. — Как в тот раз, — уверенно распоряжается Дима, — смотри на меня, Август. И думай — только обо мне. Август открывает глаза и неотрывно смотрит прямо в Димины. Красивые такие. И действительно ни о чем другом больше думать не может. Ни о том, что может неосторожно причинить Диме боль собственными же настоящими эмоциями, если испытает слишком бурный финал. Ни о том, что рискует навредить этим и себе, украв один-два года отмеренной Богом или фиг знает кем бренной жизни. Everything else is twaddle. Почти как и всегда для Августа остается только Дима — счастье его, единственное и родное, то, что жить не просто помогает, а держит в этом обреченном мире. Дима ласкает его ладонью чуть быстрее, специально больше не касаясь нигде, кроме члена. Август дышит тяжелее. Контакт зрительный не прерывает. Удовольствие стремительно нарастает в нем, там, где Дима прикасается. Однако не накатывает цунами, а приходит постепенно и уверенно. Словно океанские волны на заласканный за день солнцем и истосковавшийся по вечернему бризу жаркий песчаный берег. Августу ужасно поцеловаться хочется, но Дима не дает. — Дим’очка, — почти умоляюще просит Хольт, напряженно дыша в Димины мягкие губы, но послушно не целуя. — Еще немножко, — обещает Дима и чуть ускоряет движения рукой. — Kleine duivel, — необидчиво шипит Хольт, и Дима уже сам не в силах сопротивляться красивому лицу Августа перед собой. Вопреки своим же словам он поддаётся вперед и впечатывается в его губы поцелуем, одновременно с этим ладно лаская ладонью одну лишь головку, чуть надавливает и сжимает. И этого, как ни странно, хватает. Август наконец переживает свой пик. Блаженно мычит прямо в поцелуй, пока Дима продолжает небыстро, но обдуманно ласкать, кажется, вовсе не обращающий внимания на электрические язычки, покусывающие бедра. Оргазм у Августа не как в каком-нибудь порно-ролике из интернета. Он медленно пришедший и более спокойный, необильный, совсем не ошеломительно сильный, но от этого не менее приятный. Просто — другой. Долго растекающийся по конечностям почти горячим, каким-то что-ли нежным окатывающим медовым теплом. И самое главное — безопасный для них обоих. Август из-за него током никого не бьёт (почти, но Диме не привыкать), мебель не загорается, техника не взрывается, а кровяное давление в организме не подскакивает едва ли не до смертельных высот. Августу просто… до чрезвычайности хорошо. Им обоим хорошо. До сомнений после, что вот так бывает. Когда мгновения испытанного наслаждения сходят на нет, Август выпрямляется и видит перед собой спокойное, светлое, легко улыбающееся Димино лицо. Август улыбается тоже, а после долго, благодарно и очень-очень любяще чмокает свою вернувшуюся после работы драгоценность сначала в правую щеку, затем — в левую. Спрашивает: — Как на счёт горячей ванны и ужина, dear? Расскажешь мне как раз о… how was your day. It wasn't very good, was it? — Не то слово, Август, — вздыхает Дубин не то устало, не то опечаленно. — And now? — глаза Хольта посверкивают мягким лукавством и еще каким-то домашним теплом. — Всё снова хорошо, — простодушно заверяет Дима и, прежде чем подняться, они смакуют еще один поцелуй, мягкий очень и неспешный. Всё теперь действительно хо-ро-шо. Very good.