Близкие люди

Девушка… Тонкие плечи и удивительно прямая юношеская спина. Здесь все расслабляются — это клуб, для чего он еще существует? — но не она. Кажется, что острая, словно режущая нить напряжения пронизывает ее насквозь. Ее движения легки и свободны, и глазу не удается уловить, в чем же оно кроется? Не в сжатой линии челюсти, не в тяжелых скованных руках — нет, точно нет. Наверное, оно там, где не видно. В сердце. Ее белое платье на едва заметных бретелях создает образ легкомысленный, привлекательный, и летящая юбка до колена его только дополняет. Это очень сексуально — то, как ничего слишком не открыто, однако угадывается, воображается, заманивает неизвестностью. Минуты идут, кофе в тонкостенной чашке заканчивается. Она надевает черный пиджак и тут же образ меняется, отдает холодом и недоступностью. Он уже не манит скрытыми изгибами, а наоборот оберегает от лишних мыслей. А когда она отходит от бара, становится очевидно, что ее юность только приглянулась, показалась, потому что ей не восемнадцать, несмотря на все изящество и стройность. Скорее тридцать пять, быть может на год больше. И она не расслабляется. Она здесь работает. В руках телефон — всегда. Там у нее, наверное, целая жизнь, потому что из рук она его не выпускает. Встречает особых гостей, проводит наверх, спускается, раздает указания обслуге и коллегам. И все с этим черным гаджетом в цепких пальцах. Тоже тонких, тоже изящных, как и вся она. За ней наблюдать — это прикасаться к искусству. Ее движения — танец, в них достоинство сквозит в каждом, даже коротком или случайном. Она всегда на виду, на первом месте, не позволяя затмевать себя ни одному из предметов вокруг. Ей хочется служить — так она величественна, она же не служит никому. Экран загорается, и она выключает его не глядя, заканчивая разговор, уважая собеседника. Потом проверяет телефон. И вот он — вот тот самый момент, когда все ее напряжение словно в ауру выливается. Во взгляде, в чуть зажатых губах, в шее, плечах, даже в пальцах, которые сжимают черное стекло так сильно. Оно изливается в мир, но секунда — и все исчезло. Словно и не было. Словно показалось. Ей показалось. «Привет. Как ты?» Номер чужой. Но она знает, кто ей написал. Она знает. Она за последние годы стала не просто сильной — стальной, и расклеиться у всех на виду — не вариант. Она ведь почти снежная и почти королева. Однако часть ее мыслей с этого момента неотступно следуют за ним. Она не ждала сообщений. Она не думала, что он когда-то ей еще напишет, и уже тем более наберет. И неважно, что номер незнакомый. Она знает, кто за ним. О прошлом думать больно, но она позволяет себе воспоминание о его бархатном голосе, о его шутках и о том, как он умеет смеяться для нее одной. Умел. Теперь умеет для другой. Чтобы ответить ему, ей нужно решиться. Не стоит этого делать, она знает, но она знает и то, что ответит. Ей хочется рычать, когда она снимает шпильки, глядя в отражение рассвета в зеркале прихожей, потому что сил нет как хочется к нему. Ее душа словно убегает в неизвестном направлении, в надежде встретить где-то на этом пути душу его. Она миллионы раз это воображала. Она сотни раз видела сны об их воссоединении. Но так не будет. Этого не будет. «Привет. Нормально. Жизнь вертится и я вместе с ней…» Она скучала, скучала по его звонкам, по его голосу, по его рукам скучала, а сильнее всего по глазам — серым как туман. И после этого сообщения все эти образы снова ворвались в ее жизнь. Она не могла не ответить. Даже зная, что это бессмысленно. И неправильно. И глупо — ужасно, по девчачьи глупо. У него все так красиво там. Так радостно, насыщенно, так нормально! Она ложится в постель, но сегодня не прижимается к теплой спине, а отворачивается. Не может не представлять его на месте другого. Хорошего, ласкового, щедрого на тепло. Честного, преданного и веселого. Но другого. Не того, кто… Этой ночью ее сны снова жестокие в своей сказке. У них было шесть лет. Разных, всяких, но полных любви. У них было шесть лет, а теперь у них нет шести лет. Вместе двенадцать? Зачем же она так долго любит его? Зачем так не забывает, зачем так мечтает о нем? Он не должен был звонить, он должен был забыть ее и любить свою новую. Хотя бы так же сильно, как ее любил. Или сильнее — так было бы не так обидно. «Я рад» Душа снова улетает туда, к нему, а сердце рвется на части. Зачем он написал? Помнит? Скучает? Хочет увидеться? Нет. Он просто рад, что у нее все нормально. Просто рад. Она ведь каждую мелочь помнит, каждый вздох, каждую деталь. И нет, у нее не нормально. У нее просто нет другого выхода, выбора нет. Так глупо его любить… Зачем он написал? И так по кругу множество раз, с новым вспышками памяти, с фальшивой улыбкой тому, другому, с чувством вины за то, что не любит. Совсем. Ценит, дорожит, уважает и даже иногда счастлива рядом. Но не любит. Даже чуть-чуть, не то, что так, как любила его. И до сих пор… Чертова смс, чертов телефон, чертово прошлое! Её подруга сказала, что он с ней расстался, а она с ним нет. Это правда. Он всё объяснил, все рассказал честно и не таясь. Не тая даже того, что стоило бы скрыть. Ей было бы легче, скажи он, что разлюбил. Что нашел ту, что та самая. А он не стал врать. И этот черный телефон, который она не выпускает из рук, жжет пальцы. Так хочется ему написать. Что скучает, что все ещё, что не хватает… Но она стирает набранное. Ни к чему. Новая ночь, она снова хрупкая и стальная, только сегодня ещё и какая-то хрустальная — так звенит её тело в движении. Она словно вот-вот разобьётся, это чувство с ней с того момента, как она решает не отвечать. Что ей с его радости, какой смысл в прощании, зачем это простое «ну тогда пока»? И это решение делает ее уязвимой к самой себе. Потому что она не отпустит это решение, не смирится с ним и будет возвращаться к нему, чтобы сотни раз подтверждать себе самой, что это была не ошибка. Что так должно. Его у нее больше нет. Ей кажется, что она где-то треснула, внутри, в глубине, очень звонко, с характерным щелчком треснула, когда слышит шёпот за спиной: «Нечего больше сказать?» Всё превращается в горную реку. Его увидеть — это с головой нырнуть в бурлящий поток и пытаться хватать воздух, чтобы выжить. Только он и есть здесь воздух. Они у черного хода, не того, что для ВИПов, а того, что действительно чёрный и заброшенный. Она лицом к стене, тоже чёрной, а в руке чёрный телефон, и яркое белое покрытие на ногтях светится в редких вспышках неоном. Это она его сюда за руку привела, но поговорить — не судьба. Он прижимает ее сильно, его ладони уже на бедрах, а она уже глубоко дышит. Они близкие люди, прелюдии ни к чему. Её сердце замерло, едва она почувствовала его запах — уже родной-чужой, потому что её другой, он пахнет иначе. Она тает. Она помнит все в мелочах, но и он тоже помнит — руки его, губы, каждое касание помнит ее. «Давно никого не было?» — шёпот. А в нём надежда, зачем она ему? Это злит, но совсем немного, куда сильнее разбивает сердце от понимания, что происходит. «Стоит ли начинать заново?» — вопрос открыт, а его руки неожиданно дрожат. Он будто хочет убрать их, но не может. И ей глупо хочется ему помочь. — «Ну что, родной, никак не решишься…» Его дыхание ласкает кожу за ухом, а пальцы уже в мокром и влажном. Она так любит. Когда он доводит ее до грани, до самой границы, после которой полет, а потом только входит. Но они больше не близкие, а он уже не родной. Не приятель даже. Они теперь просто знакомы. «Иди к своей законной», — она дерзит, только так она может сейчас отстраниться. Только так сможет удержать весь этот битый хрусталь в балансе, пока не рассыплется в осколки где-то, где его не будет. «Негоже отцу семейства трахать какую-то чужую тетю…» Он исчезает. Остаются следы на разгоряченной коже, остаётся пожар в груди от того, что воздух пропал. Фразы между ними остаются словно подвешенными в воздухе, как искусная иллюзия, созданная ею самой. А он исчезает. И ночь продолжается. Она уже в спокойных водах, горная речка осталась за спиной, а она теперь акула, рассекающая танцпол, не скрывающая хищный взгляд. Её насквозь мокрые, чуть надорванные трусики пока у неё в кармане пиджака, но она выбросит их в кабинете. Работа слишком тяжело сегодня даётся. Особые гости этой ночью требуют полной конфиденциальности. Обслуга клуба их не тревожит, они всё обеспечили для этого. Её задача сделать так, чтобы случайные посетители не сделали неверный шаг в сторону второго этажа. Тем более странно видеть его на лестнице — будто нарочно. — Знакомый? — вопрос бармена сбивает с ног. «Родной…» — крутится в голове, но она остро смотрит в ответ. — Показалось. Случайность. Просто случайность. Сегодня домой идти как в тюрьму. Её другой ведь не виноват, она ведь старалась… Строить новую жизнь, только этот город наполнен им до краев, каждый бар, каждый ресторан, каждый день. Она обедает только в новых. Иначе — пропасть воспоминаний о своём больном прошлом. Она сидит за столиком — клининг почти закончил, и это не ее работа следить за их, но сегодня она счастлива отпустить своих пораньше. Царица, она восседает на своем троне и смотрит на свою наполненную пустыми столами и неоновыми манекенами вместо счастливых моментов и любимых людей жизнь. А все, кто есть в ней живые, лишь проходящие, случайные, чужие. — Поговорим? Смешно, в этом пустом пространстве ее якобы полноценной жизни один только он — близкий. Она молчит, оценивая внутреннюю иронию. — Гермиона, давай поговорим. — Что, решился, родной мой? Давай по-честному, откровенно, как на духу: можем пойти в мой кабинет, сделаем по-быстренькому, как ты любишь, но любовницей я не стану. Он кивает, «не станешь», — подтверждает его взгляд, а она просто встаёт — как всегда грациозно, легко, словно в полете — и идет. Она не знает, идёт ли он следом. Но дверь закрывается за ее спиной не сама. И это цунами. Её платье цвета лимонной капли сока трещит, когда он бесцеремонно стягивает лямки. Она не глядя отступает к столу и поднимает узкий подол юбки. Его ладони так правильно сжимают грудь, что стон взлетает под потолок неосознанно — она не хотела этого звука. И это злит, и это вызывает желание мстить. За себя и свою беспомощность, за свою уязвимость и беззащитность перед собственными чувствами. Медлить невыносимо, руки ее тянутся к его ремню, и она знает, что ему тоже невыносимо это промедление. Он разрывает высокий разрез, а потом рычит, понимая, что она без белья. Он падает на колени, врывается в нее, выпивает ее досуха, саму душу выпивает, и да, у самого края останавливается. Ей его в себя заполучить — это катарсис, это слезы на щеках, бесстыдные, колючие слезы, и она мстит за них — метит его, кусает шею, ключицу, рвет пуговицы на едва приоткрытом вороте рубашки, ее сил хватает на три. Где-то глубже внутри боль, но здесь и сейчас это наслаждение и месть — глупая, мелочная, бесполезная в себе. Она знает, что его спина будет в царапинах от ее когтей — и видит она себя фурией — но за спиной ее крылья не монстра, но ангела. И это ее возмездие, но и низвержения себя с Олимпа, потому что она не соберёт больше тех осколков, что рассыплются в некрасивую кучу хрусталя. Он дерзкий и жадный, жадный до ее кожи, до ее прикосновений — даже таких, жестоких и жалобных, до ее стонов тоже жадный. Он вбивается в нее, не уводя пальцы он набухшего комочка нервов, а она держит его своими когтями достаточно цепко, чтобы второй рукой он сорвал к чертям лиф и заполучил, наконец, в свою хватку яркий, румяный сосок. У них все, и правда, по-быстрому. Для нее — слишком желанно и долгожданно, для него… Наверное, слишком запретно и преступно. Но минуты не растягиваются, они наоборот бегут, и вот из её горла звучит его имя. — Драко! О! Драко… — и дальше глупое, на издыхании, почти бессильное, — родной… Он как раньше отходит на полшага. Как раньше склоняется перед ней на колени и целует туда, где все ещё слишком чувствительно, слишком интенсивно, слишком необходимо его касание. Он платком вытирает свои следы, перемежая прикосновения поцелуями. И после первой нежности рождается зверь — он метит ее бедра, отставляя яркие цветы своего обладания. Будто печать на документе о праве собственности — укус. Он не больно, он знает, как надо. — Только со мной так? — он тихо проговаривает один за одним свои вопросы, но не ждёт ответа — знает его наперед. — Только мне позволено? Только для меня это так красиво? Это из прошлого, это снова больное, она молчит, смысла возражать или подтверждать нет. Она спустя пару минут сухая и спокойная. Легко находит опору под ногами, изящно разворачивается и поднимает волосы. Он знает, что нужно потянуть молнию вниз. Платье падает на пол, туда же летит бюстье — он сорвал застёжку в своем порыве. Ей плевать — она ровным шагом идёт к шкафу. Там у нее дежурные брюки. Ещё минута — и она снова Снежная королева. Волосы в небрежном пучке, пиджак на голое тело, яркий платок на шее, чтобы чуть замаскировать наготу. Капля лимонного сока и бюстье в урне, а вот трусиков ее там уже нет. — Я заплачу… — отчего-то хрипло звучит из кресла. Он всё ещё любит наблюдать, как она одевается, как она превращается из той, что только для него, в ту, которой служат. И здесь не о деньгах. И даже не всегда о людях. — Забудь. Это лишние расходы в семейном бюджете, — ей сложно существовать в этом сюре. Тело наполнено истомой, душа — счастьем — она наконец-то дышит и живёт, но сердце разбито. Голова не способна извергать пока ни обвинения, ни укоры, ни мысли о сегодняшнем дне. Простые действия — взять телефон со стола, не забыть сумку и ключ от машины, дойти до двери, выключить свет. — Луна — хорошая и очень добрая девочка, и она очень любит дарить подарки… — всё так же хрипло, будто лениво звучит в темноте кабинета. Ей очень хочется посмотреть на него ещё раз, но свет она не включает, вместо этого широко открывая дверь в освещенный коридор. — Я не думала, что ты из тех, кто будет дрессировать жену быть хорошей исполнительной девочкой… — это удивление искреннее. В их отношениях всегда было уважение, внимание, искренняя забота. В их отношениях была любовь. Даже если она в них не была законной, а просто любимой. — Луна — моя дочь, — тихо, вкрадчиво начинает он. — Она моя семья. И никто кроме… Это на него уже похоже. Он всегда очень осмотрительно выбирал круг близких. Только что-то в этой фразе не так, даже если жена не в этом кругу. Думать слишком сложно, о его жене, его родителях думать слишком больно, и она просто кивает, словно поняла, о чем он. Кивает, разворачивается, касаясь последним взглядом его лица, и бросает: — Дверь не закрывай. В кабинете пахнет сексом, но хуже — там пахнет им. Она отомстила и себе — это правда — теперь даже здесь, в ее собственном мирке за закрытыми дверями она не сможет уйти от мыслей, от памяти, уже новой, свежей, как и разодранная рана на сердце. Она уже на парковке, и утро ещё свежее, но не пустое. Её машина одна — слишком рано. Брелок мягко вибрирует — двери разблокированы, но она не успевает даже взяться за ручку. Её накрывает тёплым телом, укутывает в родной запах, руки создают неизмеримую твердь объятий, и он шепчет-шепчет-шепчет. Так, как она любит. — Ты не будешь моей любовницей. Астория ушла, когда Луне было два. Я в разводе. Уже давно. Я так устал молчать об этом. И ты тоже, ты тоже об этом молчишь… Моей девочке скоро шесть, Гермиона. И она — моя семья. А ты… Ты моя родная. Не уезжай к нему, ты ведь меня не забыла. Он ведь всё равно увидит, узнает, он поймёт, что ты его не любишь так сильно, как меня. Он шепчет, а она тает, тает от этого шёпота, едва понимая, что он говорит. — Твоя красивая картинка меня не обманет. Ты ведь моя, вся моя до последней мысли… Ты ведь вся для меня, Гермиона, создана для меня… А я весь в тебе, все ещё. Я дал развод, не мешкая, потому что она знает — я не любил ее. Никогда. Ты мой фатум, Гермиона, я не прощу себе, если мы потеряем друг друга. Я боялся, что с ним у тебя настоящее. Но теперь знаю, что нет. Твое тихое «родной» жизнь в меня вернуло, любовь моя… Ведь моя? Она не понимает, как долго по ее щекам льются слезы, не уверена, что это не приступ сумасшествия, но ей все равно, даже если она сошла с ума. Она чуть поворачивает голову, ловя нежность в его поцелуях, скользящих по мокрым дорожкам, и шепчет, сдаваясь: «Родной».