Другая жизнь

Другая жизнь Случилось так, что на исходе века, да в добавок ещё и на исходе тысячелетия, подул в России достаточно серьёзный ветер перемен. И всё вдруг стало меняться, развиваться, воздвигаться, возвышаться и… ну в общем… словом… преображаться. И преобразовывалась, ко всему прочему, ещё и экономическая сфера, храни её боги от напастей. И она допреобразовывалась до того, что стало позволительно гражданам иметь, и не просто иметь, а ещё и вести, собственный бизнес. Бизнесов появилось великое множество. И всё потому, что, как опять оказалось, народ у нас хваткий и деятельный. В то далёкое время два, как водится, деятельных и хватких гражданина абсолютно честным путём каким-то образом заработали много денег. Когда они окончательно утвердились в мысли, что иметь много денег – это хорошо, то решили их приумножить. Но работать они более не желали, а желали, как они сами тогда новомодно выражались: «Вложить в недвигу и получать пассивный доход». Ну, как говорится, сказано – сделано: купили они где-то под Москвой большой участок, понастроили, - не своими руками конечно, на нём кое-какие павильоны, траву скосили, да разместили вывеску «сдаются площади в аренду». Постепенно площади действительно стали сдаваться в аренду, и пассивный доход благополучно закапал. Для того чтобы дело шло справно, были наняты трое работников: один – чтобы всё делал, один - чтобы всё охранял и один, чтобы всем управлял и отчёты писал. Того, который всё делал, звали Александр. Он был лет пятидесяти от роду, высокий, худой, немного сутулый, в некоторой степени нечистоплотный, работящий и сообразительный, но ровно настолько, насколько, согласно разумению всякого начальника, должен быть сообразителен рабочий. Его красное лицо с маленьким носиком и тонкими губами обрамлялось светлыми сосульками немытых волос и было озарено голубыми глазами, в которых горела радостная безуменка. В любое время года и независимо от погоды его одежда – это видавшая виды спецовка серого цвета, непонятные чёрные штаны и непонятные же грубые чёрные ботинки. Зимой поверх спецовки появлялась какая-то, возможно тёплая, куртка. В общении Александр был довольно робок, особенно с людьми незнакомыми, что, впрочем, не сильно мешало ему жить, поскольку жил он в своём маленьком мирке, ограничивающимся лишь работой и домом. Сотрудник, охраняющий это доходное предприятие, звался Семён. Он был лет на пять старше Александра, совершенно некрупный, щупленький, активный, достаточно наглый, - как же охраннику без этого, и, что странно противоречило наглости, по-детски наивный. Лицо Семёна было под стать всему остальному - тоже совершенно некрупное: некрупные карие глаза, некрупный нос и некрупные губы – тоска, вот что было крупного в этом лице. Даже когда он смеялся, его лицо отдавало тоской. И со своей прокуренной морщинистой кожей и как будто пробивающейся из-под неё молодостью, он напоминал пожилого ребёнка. И в довершение всего он гордо, - а как же иначе, - носил чёрную застиранную униформу с жёлтым нагрудным шевроном, где чёрными буквами было написано «охрана». На голове была неизменная чёрная кепка с козырьком. Кепка была без кокарды. Из всех доступных в современном мире хобби, он выбрал алкоголь и ставки онлайн на какую-нибудь, всегда незнакомую спортивную команду. «Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, едритвоюмать!» - говорила при этом его пьяная голова. Что ж, несмотря на весь этот риск, Семён действительно не пил шампанского. Третий работник был и не работник вовсе, а директор! Это была женщина на вид старше пятидесяти, - истинный возраст не знал никто, ведь она же женщина! И несмотря на то, что имеется желание удовлетворить демона воинствующего феминизма и назвать её директрисой - этого сделать я всё же никак не могу, потому что женщина она была грубая, наглая и крайне властолюбивая, а это, как вы понимаете, качества всё более мужские, да простят меня воинствующие метросексуалы, и значит – она именно директор. Звали эту женщину Варвара Яковлевна Родовая. Она была крупная, особенно в бёдрах и лодыжках, высокая, для своего пола, а лицо её несколько напоминало французского бульдога. При том, что не в меру массивные бёдра делали её походку неуклюжей, она чрезвычайно старалась ходить величественно и гордо, хотя это скорее была карикатура на величие и гордость. Одевалась она просто, но как-то не по возрасту игриво: почти всегда это были обтягивающие синие джинсы и кофточки с озорными надписями - в прохладную погоду, и обтягивающие джинсовые шорты и футболки (тоже с озорными надписями) - в тёплую. При том, что обтягивающие джинсы и шорты на её фигуре смотрелись так, что, казалось, сама Эстетика умирала в эти дни, она нисколько не переживала из-за этого, полагая что это лишь досужие домыслы завистливых худышек из бухгалтерии. Общалась Варвара Яковлевна, конечно же, надменно, — это в основном с теми, кто был у неё в подчинении, с теми же, у кого в подчинении была она - бесстыдно заискивала. Владельцы редко бывали на этом своём бизнес-объекте, а обо всех делах узнавали от Варвары Яковлевны. Иногда случалось так, что что-то случалось… Ведь работа с арендаторами – это, знаете ли, дело непростое… Это, знаете ли, работа с людьми! А с людьми работать всегда тяжело. Люди, ведь они какие? То что-то забудут, то чего-то не поймут, то чего-то не заметят, а то и вовсе умники всякие попадаются – жуть как тяжело с людьми! И вот в силу того, что иногда что-то происходило, в эти самые моменты «иногда» Варвара Яковлевна была вызываема, как говорит Семён, «на ковёр». Уж что там происходило на этом самом ковре - об этом можно только догадываться, но после каждого такого случая г-жа директор бывала сильно не в духе, а иной раз и вовсе рыдала. Но рыдания эти ни в коем случае не приводили ни к какому переосмыслению и переоценке этого нелёгкого бытия, а приводили вот к чему: после этих «ковровых» мероприятий Варвара Яковлевна с лицом, которое от обиды и злости принимало всё более бульдожьи черты, уже позабыв о величии походки, врывалась на территорию и спускала собак на первую попавшуюся ей душу. Если души никакой поблизости не оказывалось, то она знала где её найти. Она мчалась в бревенчатую сторожку, которая была тут же возле въездных ворот и, само-собой, там оказывался незадачливый охранник Семён! И независимо от того, был ли виноват в чём-нибудь бедолага или нет, он всё равно получал выволочку! Потому что так уж у нас заведено: если начальство не в духе, то оно уж найдёт за что дать тебе выволочку. Но, однако, Семён мог бы избегать этих встреч, не проваливайся он в монитор ноутбука, ведь в сторожке было окно! И всё же нет, апокалипсис всегда заставал его врасплох. И вот, будучи застигнутым, Семён прилично выхватывал от Варвары Яковлевны и потом ходил по территории весь остаток дня как призрак, бубнил матерные проклятья и кидал в сторону офисного корпуса ненавидящие взгляды. А г-жа директор – наоборот: ходила после этих психологических процедур спокойная, словно Будда. Такой же участи не избегал и подсобный рабочий Александр, если он попадался Варваре Яковлевне первый. Но в отличие от Семёна, никто не видел его возмущённо матерящимся по поводу незаслуженных оскорблений. Он переносил эти буйства начальства безропотно, и как будто даже испытывал, судя по еле заметной улыбке и раздувающимся во время экзекуции ноздрям, странное наслаждение. Через несколько дней после этих разборок всё потихоньку успокаивалось, и на территории вновь устанавливалось дряхлое психологическое равновесие. Так и шла жизнь год за годом на этом маленьком, тускло освещённом социальным прогрессом клочке земли. Однажды, по весне, где-то после майских гуляний, появился на территории новый человек. Это был новый сотрудник одного из магазинов. Оказалось, что весь немногочисленный персонал этого магазина немалую часть выручки пускал мимо кассы. Так продолжалось около двух лет, но однажды эта воровская схема дала сбой. Сбой случился не по причине негодности этой схемы, - работала же она два года, а потому, что грязные деньги на то и грязные, что всегда кружат голову их обладателю. Один из участников схемы полюбил химию, но не как науку, а как её дурманящие разум плоды. Ему требовалось всё больше и больше денег, и в конце концов он стал обманывать сообщников. Те узнали об этом, и возникла ссора. В результате ссоры любителя химии сдали руководству, а он в свою очередь сдал всю бригаду. Всех уволили, и магазин срочно набирал новых сотрудников. Таким вот образом и появился на территории новый человек по имени Иван: среднего роста тонкокостный мужчина, с манерами благородными, но не слишком. Выглядел он лет на тридцать пять, у него была темноволосая узкая голова с высоким лбом, под которым располагались узко посаженные чёрные глаза, тонкий с горбинкой нос и небольшие пухлые губы. Украшала все это старательно собственноручно (и поэтому немного криво) подстриженная испанская бородка чёрного цвета. Иван имел высшее образование в области философии, как следствие - любил поговорить о высоком и, что противоречит общепринятому мнению о философах, хорошо работал руками. Время от времени в его речи проскакивали архаизмы. Он говорил, что это обеспечивает связь эпох, да и… в конце концов, просто забавно звучит. Владелец магазина нанял его в качестве продавца, но тот, увидев, что рабочее место и склады находятся в состоянии хаоса, сказал, что так работать невозможно и что нужно всё организовать. Владелец согласился, и Иван стал организовывать. Вся организация сводилась к тому, что необходимо было классифицировать товар, а для этого нужно строить дополнительные стеллажи. Вот и начал философ-продавец строить. Работал он быстро и увлечённо, в перерывах охотно общался с Семёном, которому его витиеватые и иногда оптимистичные рассуждения о бытии очень понравились. Так прошло несколько дней. С Варварой Яковлевной Иван ещё не познакомился, поскольку та была в недельном отпуске. Когда же она вернулась, случилось одно неприятное событие. Солнечным майским утром в понедельник, через стальную крупносетчатую калитку, ибо весь забор был из крупной стальной сетки, на территорию вошла величавая женская фигура. Напротив этой калитки, метрах в тридцати, располагался большой склад, возле которого работал Иван. Он увлечённо пилил доски и мало обращал внимание на то, что творилось вокруг. Величавая фигура приближалась к нему. Когда она была уже метрах в трёх, Иван боковым зрением заметил её. - Здравствуйте, - приветливо произнес он, развернувшись всем телом. - Здрасьте, - небрежно бросила Варвара Яковлевна, - ты кто такой? - Я прошу прощения, но мы с вами на «ты»? – любезность улетучилась из его голоса. - Я с тобой точно на «ты». - Почему же, сударыня? – с трудом сдерживая гнев, спросил он. - Потому что я здесь директор! - А разве это даёт вам право на грубость? – первичное волнение немного спало. - Субординацию соблюдай! – почти закричала Варвара Яковлевна. - Сударыня, - он звучал ещё более уверенно, - но ведь субординация в современном понимании – это взаимное уважение начальника и подчинённого, а ваша версия субординации прямиком из семнадцатого века, - уже нравоучительным тоном закончил он. Образовалась небольшая пауза, во время которой Варвара Яковлевна начала осознавать, что перед ней человек, которого так вот просто под себя не прогнёшь. А Иван тем временем выстраивал стратегию дальнейшего диалога. - А ты что, самый умный что ли? – она продолжала раздражаться. - Самый умный где? – ответил он вопросом, взглянув прямо ей в глаза. - Нахал! Ты здесь работать не будешь! - она неуклюже развернула своё грузное тело и, снова от волнения забыв о величественной походке, словно медведица, быстро закосолапила в направлении административного корпуса. «Чёрт возьми, - сказал Иван тихо, глядя вслед уходящей тучной фигуре, - начинается…». Спустя два часа у Ивана состоялся разговор с владельцем магазина, который, вопреки ожиданиям, полностью его поддержал и убедил, что бояться ему нечего. Он рассказал также, что Варвара Яковлевна вообще здесь всех арендаторов застращала, и что некоторые даже съезжают лишь из-за её дурного характера. Это в некоторой степени приободрило Ивана, хотя напряжение ещё осталось. Несмотря на то, что он ожидал какого-нибудь подобного поворота – не конкретно от Варвары Яковлевны, а в общем и целом, ведь в любом коллективе, ну или по крайней мере во многих, всегда найдётся кто-то, из кого прёт эта дурная энергия, - он не мог спокойно реагировать на эту необоснованную грубость. Да и вообще, как ты ни старайся, к этому нельзя быть полностью готовым. Но, однако, хоть и плохо было знакомство Ивана с госпожой директором, всё же большое количество метров, которое разделяло склад, где работал он, и административный корпус, где восседала она, не позволяло им сталкиваться настолько часто и близко, чтобы снова сыпались искры. И жизнь на территории вновь пошла своим чередом. Хотя этот черёд и был уже не тот, что прежде. Прошло три недели. Иван уже полностью освоился в магазине и познакомился почти со всеми арендаторами и их сотрудниками, если таковые имелись. Впрочем, арендаторов было не так уж и много. Подсобный рабочий Александр, уже несколько попривыкнув к новенькому, подметая неровный асфальт где-нибудь неподалёку, частенько останавливался, чтобы поболтать с ним. Охранник Семён, когда выходил курить из своей сторожки, почти никогда не упускал случая послушать какую-нибудь «умную вещь», как он сам выражался, от Ивана под смачные затяжки дешёвой сигареты. Наверное, это была маленькая местечковая идиллия, когда люди хорошо ладили, и при этом не в ущерб работе. Но так думали не все. К середине июля Варвара Яковлевна стала запрещать своим сотрудникам общаться с Иваном, хотя новых стычек между ними не происходило. На территории были камеры, которые охватывали - если не всё, то уж по меньшей мере все входы и выходы и немного больше. Когда случались разговоры между Иваном и, к примеру, Семёном, то не проходило и двух минут, как Семён получал звонок на мобильный телефон, и после недолгого монолога, исполнявшегося на том конце провода, с красным лицом мчался в свою сторожку. Когда же подобное случалось с Александром, то он, после того как выслушивал аналогичную речь, становился словно загипнотизированный кролик, и в этом состоянии гипноза жалко семенил в направлении пресловутого административного корпуса. В последнюю декаду этого же месяца, после аванса, в один из вечеров Семён решил, хотя и не решил вовсе, а его потянуло, насладиться водкой и азартными играми прямо в своей сторожке. Конечно же, он делал так не в первый раз, и поэтому нисколько не переживал из-за последствий - ведь раньше ничего плохого не случалось! «А что, Сань, – говорил он подсобнику, когда тот начинал по-дружески отчитывать его, - рабочий человек выпить не имеет права? Име-е-ет!» - он пьяно растягивал слова прямо Александру в лицо и обдавал его свежим перегаром и ещё чёрт-ти чем. После такой атаки непьющий Александр шарахался в сторону, пожимал плечами, сипло кричал «ну и хер с тобой», и покидал тесную сторожку. Так случилось и в этот раз. После ухода Александра Семён погрузился в искрящийся мир элитных развлечений - мир ставок на спорт и хмельного угара. К утру, на удивление, оказалось, что он проиграл не весь аванс, а кое-что от него всё-таки осталось. Так случилось потому, что пару раз ему посчастливилось угадать счёт в хоккейных матчах. «Ага! М-мальца о-отбил сво-ё-ё, е-е-едрёнакорень!» - заплетающимся языком крикнул он после того, как понял, что его последняя ставка сыграла. Безусловно, он и не думал останавливаться - сделал очередную ставку и… благополучно уснул младенческим сном, если можно так сказать о пьяном мужике, который спал, уткнувшись в сложенные на столе руки и извергая в пространство звериный храп. Проснулся он от того, что его плечо кто-то тормошил. «Семён, сейчас Вырвара Яковлевна придёт!» - донёсся до сознания пьяницы тревожный голос Александра. «Вставай!» - плечо продолжало трястись. Семён тяжело открыл глаза и поднял голову. В ней тут же стал зарождаться стальной стержень боли, который становился всё острее и острее. - М-м-м… - застонал он. - Семён, она сейчас уже придёт! - голос Александра от страха стал выше, а сам он как будто ниже. - А с-скока в-время? – с трудом выдавил из себя Семён. - Эта… полдевятого уже! - М-м-м… а-а-а… да всё нормально… - стонал охранник, глядя вокруг стеклянными глазами и с трудом вставая из-за стола. - Вон она! - крикнул подсобник, глядя в окно. Он открыл дверь и быстро вышел. Дверь, которая закрывалась с помощью пружины, тут же громко хлопнула. «М-м-м-м», - снова застонал Семён, схватившись обеими руками за голову. Сморщив лицо, он посмотрел в окно. Вдоль забора торжественно шла Варвара Яковлевна. На ней была розовая футболка с надписью «Don’t touch this», синие обтягивающие шорты и белая бейсболка с логотипом Nike. До калитки оставалось уже не более десяти метров, и Семён суетливо, превозмогая разыгравшуюся головную боль, начал устранять последствия вчерашнего вечера. Дрожащие руки принялись было за работу, но вдруг остановились и обмякли. Хлебные корки, разбросанные на столе среди служебных журналов, засохшая на краю белой пластиковой тарелки кожура от маринованных помидор, обглоданные селёдочные кости на другой такой же тарелке, наполненная окурками банка из-под тушёнки – это всё, что успел выхватить его взгляд из общего пейзажа. Обозревать остальное он уже не мог, ибо его время на этой бренной земле истекло. За спиной скрипнула старая советская дверная петля. Семёна прошиб пот. - Это что ещё такое?! – низкий голос Варвары Яковлевны пытался взять высокие ноты. Семёну поплохело. Он обернулся. - В-В-Варвара Якорена, - прохрипел он пересохшим горлом. - Ты что здесь удумал, чёрт старый?! - Ва-р-вар… Якорль… - Ах ты пьянь подзаборная! Неблагодарная тварь! Я тебя сгною! Без зарплаты оставлю! Она ударила его наотмашь своей тяжёлой ладонью по лицу. Семён рухнул на стул, его верхняя губа раздулась и треснула. Из трещины потекла кровь. Мыслей не было, были лишь страх, обида, недоумение, отчаяние, гнев. И вот весь этот коктейль чувств стал оформляться в одно единственное - чувство вины, которое липкой жижой растеклось в его сознании. И где-то далеко в этом липком море тонул маленький островок человеческой воли. - Будешь у меня по струнке ходить, - уже тихо и вкрадчиво, словно змея, говорила Варвара Яковлевна. - Всё убрать, и потом Сашке в помощь пойдёшь. Ясно тебе? - Угу, - промычал он. - Не слышу! - Я-ясно, Варра Яколена. Варвара Яковлевна блеснула выпученными злыми глазами и вышла из сторожки с видом объевшегося льва. После того как она ушла, Семён трясущейся рукой нашарил спрятанную между холодильником и стеной полупустую бутылку водки – единственное что он успел убрать со стола, наполнил заляпанную жиром рюмку и залпом выпил её. Водка провалилась с трудом, но всё же провалилась. Через минуту чуть полегчало, и он повторил – стало ещё легче, затем он снова повторил -хорошо. Тогда Семён запоздало решил убедиться, что Варвара Яковлевна точно ушла. Он осторожно приоткрыл дверь и посмотрел что происходит на улице – всё было тихо. Он закрыл дверь и посмотрел на стол. Среди всего прочего на столе лежала пачка сигарет. Сел на стул, закурил. Его взгляд приковала какая-то точка на двери. Дверь была дощатая и окрашена в тёмно-коричневый цвет. Вообще-то она была окрашена много раз, и цвет каждого слоя был отличен от предыдущего. Поэтому из-под облупившейся кое-где коричневой краски проступала голубая краска, и он смотрел именно на маленькое голубое пятнышко. «Как буд-то кусочек неба среди грязи», - мелькнула мысль. Его глаза затуманились, а лицо приобрело отстранённое выражение. Голубой цвет всегда вызывал в нём приятные чувства. В этот раз как-то не к месту вспомнилась молодость. Время, когда он был беззаботен, а будущее казалось блестящим. Голубое небо… а под ним - синее море. А вот он, идёт с другом Колькой Самойловым по набережной. Тёплый морской ветер приятно обдаёт их мелкими водяными каплями. Они говорят о девушках-гимнастках, которые приехали в город в составе цирковой труппы. Сегодня вечером представление, и они с Колькой обязательно пойдут! Они уже были в цирке вчера и по уши влюбились в двух сестёр-акробаток. Только вчера они были без цветов - они же не знали, что в цирке будут такие красавицы, но вот сегодня подарят каждой по огромному букету! Цирк пробыл в городе две недели. Акробатки оказались старше их - им было уже двадцать три и двадцать четыре года (а так и не скажешь – миниатюрные). А ещё они были замужем за, само-собой двумя, дрессировщиками. Так что, любви у Семёна и Кольки с этими девушками не случилось, хотя лето всё равно было классное. Потом, на следующий год, Семён встретил Леру. Она приехала к родственникам на лето отдохнуть перед институтом. И у них был настоящий роман! Они думали, что это навсегда, но потом лето кончилось, за Лерой приехал отец и увёз её плачущую навстречу большому будущему, а Семён остался дома. Он тогда сильно страдал. Хотел ехать к ней, но мать его остановила. Сказала, что Лера эта ему не пара, что она интеллигенция вшивая, а он работяга и настоящий мужик, и что ему нужна тоже девка рабочая, из простых… Мать… Мать всегда лучше знала что Семёну нужнее всего. Семён её любил и почитал. Но потом мать умерла… «Толстая сука!» - вдруг резко сказал Семён. Он потрогал разбитую губу – кровь запеклась. «Ударила меня!» - в нём вскипала злоба. Варвара Яковлевна всегда только кричала, но не била. Этот случай оказался одним из тех, о которых говорят «мир уже никогда не будет прежним». «Сука, Сука, Сука!» - Семёна накрывало красное сукно праведного гнева. «Надо было ей влепить в ответ!» - лицо оформилось в страшную гримасу. Он снова наполнил рюмку - водки больше не оставалось, и опрокинул её в себя. За спиной снова скрипнула старая советская петля. Он в страхе обернулся. - Эта… Семён пошли поможешь, - Александр сверлил его своими голубыми глазами с безуменкой. Безуменки как будто стало чуть больше. - Фу, Сань, это ты… Ща… уберу по-бырому, - с облегчением произнёс Семён. - Чё, она орала? - Ещё как орала! Даже губу вон мне разбила, - он потрогал разбитую губу и преисполнился жалостью к себе. - Да ладно, эта… до свадьбы заживёт. - Да заживёт-то оно заживёт, но ведь обидно, Сань. Семён убрал со стола. Убрал не слишком хорошо - кое-где были пятна засохшего кетчупа и хлебные крошки, но главное, что убрал самую большую грязь. В процессе этой нехитрой уборки, общаясь с Александром, он немного успокоился и как будто даже повеселел, но, возможно, это было влияние водки. Спустя недолгое время, с намерением почистить вывески на фасадах магазинов, они вышли из сторожки и тут же встретили Ивана, который тоже вышел, но из другой двери, и, видимо, тоже не без намерения. По обыкновению тех мест, их правые руки стали тянуться друг к другу и здороваться. - Привет. - Здарова. - Привет. - Здарова. Как сам, Вань? - в Семёне пробудилась словоохотливость. - Да нормально. А вы куда намылились? - проявил Иван дежурный интерес. - Эта… мы хотим фасады помыть, - ответил Александр. - А-а-а… Ну, это дело нужное, - сказал Иван. Его взгляд скользнул с лица Александра на лицо Семёна. Он прищурился. Но не потому, что лицо Семёна было ослепительно красиво в это прекрасное летнее утро, а потому, что солнце уже было достаточно высоко, и оно настойчиво стремилось заглянуть в глаза каждому, кто обращал к нему свой лик. В это мгновение у Александра зазвонил телефон. Он сгорбился и полез во внутренний карман спецовки, достал аппарат, взглянул на дисплей, беззвучно ужаснулся и поспешно активировал приём вызова. После того, как он произнёс «аллё», он больше ничего не говорил, а лишь, попеременно бледнея и краснея, слушал. Нетрудно было догадаться, что он принимал порцию высокостимулирующей информации от Варвары Яковлевны. Прошло, наверное, две долгих минуты, прежде чем сознание Александра было возвращено его могущественной собеседницей, собственно Александру. «Эта… Вань… Варвара Яковлевна запрещает нам с тобой разговаривать, - в его голосе была тревога, - пойдём, Семён, н-нам нужно работать, - вдруг немного заикаясь, закончил он. И они двинулись к воротам, а Иван, в очередной раз удивлённый подобным запретом, не нашёлся что ответить и молча смотрел вслед удаляющейся парочке. Но всё же, когда они проходили мимо него уже с обратной стороны решётчатых ворот, он, скорее для себя, но достаточно громко, произнёс, «Да уж, парни, я поражаюсь, как вы позволяете собой помыкать, как будто вы не свободные люди, а какие-то, - он слегка задумался, подбирая слова, - крепостные, что ли…». Семён, который шагал позади Александра, услышав это, хотел было что-то ответить, но в этот момент он зашёл за угол здания и его возмущение захлебнулось в осознании невозможности высказаться, ведь он должен идти и не должен говорить! И с тяжёлым, не то с похмелья, не то от всего произошедшего, сердцем он принялся помогать напарнику приводить в порядок ещё нечищеные после зимы фасады. День прошёл в плодотворной работе: Иван закончил очередной участок склада, а охранник и подсобник отмыли фронтальные стены и окна магазинов. И если бы это было в кино, то кульминацией такого продуктивного дня был бы совместный поход на озеро с купаньем, шутками и вкусным шашлыком. А над всем этим сияли бы далёкие звёзды и звучала романтичная музыка. Но, однако, это не кино, а жизнь. А если и кино, то сценарист очень любит абсурд и жесть, среди которых иногда, для контраста, появляются сцены иллюзорного счастья. В этот вечер, уже сменив рабочую одежду на повседневную, Иван осматривал помещение - обычная процедура перед закрытием склада. Всё было в порядке, и он вышел на улицу, на ходу шаря руками в карманах в поисках ключа. Нашёл его, и стал закрывать замок. Замок был старый и иногда заедал. После трёх попыток провернуть ключ Иван понял, что вечер будет долгим. Сумеречная прохлада уже трогала своей пока-ещё-мягкой рукой его шею и предплечья, а небо за спиной приобретало свою обычную закатную палитру. И как грубый незваный гость резко врывается в дверь, так и запах табачного дыма ворвался в его сознание. Иван обернулся - к нему приближался Семён с тлеющим угольком в правой руке. - Что, Вань, домой? - спросил подошедший охранник. Он сделал шумную затяжку и выпустил струю дыма. - Семён, давай ближе к делу, - раздражённо ответил Иван. Возня с замком в конце рабочего дня вывела его из себя. - Да я хочу спросить… Ты сегодня утром сказал, что мы как эти самые… - он задумался, - как крепостные вроде как… Обидно, понимаешь, - снова затяжка и дым. - Семён, - немного мягче сказал Иван, - если тебя это оскорбило, то извини, но мне как-то жалко видеть, как она вас в грязь втаптывает. Иван продолжил возиться с замком. - Да она же начальник, а мы подчинённые, вот она и руководит. А ты сразу крепостные… - Поверь, руководство и унижение хоть и не взаимоисключающие понятия, но всё же и не обязательные к взаимному дополнению. Иван посмотрел на опустевшее лицо Семёна и понял, что нужно говорить проще. - Чего? - Семён как будто вторил мыслям Ивана о простоте речи. - Да ведь можно руководить без грубости и унижений, тем более в наше время, - сказал Иван и в очередной раз повернул ключ. Замок удовлетворённо щёлкнул. «Херов замок. Нужно завтра новый купить», - добавил он слегка обрадованно. До этого он общался через плечо, периодически поворачивая голову в сторону Семёна, теперь же, когда замок больше его не отвлекал, он подошёл к собеседнику и продолжил: - В самом деле, Семён, я б её давно приструнил, будь я на твоём месте. - Да она же на самом деле неплохая баба. Меня вон не сдала сегодня! Хотя я вообще с пьянкой попался! Она поорала маленько и заставила помогать Сане, да и всё! - он решил не рассказывать об оплеухе, которую отвесила ему Варвара Яковлевна. Ему казалось, что если Иван узнает об этом, то он больше не захочет с ним общаться. А ему почему-то хотелось этого общения. - Да что в этом хорошего?! - Иван расходился. - Ты просто подумай: ты нарушил рабочий порядок… ну то есть инструкцию свою, она узнала об этом, и вместо того, чтобы наказать тебя согласно, опять же, инструкции, тоже её нарушила: наорала и в наказание заставила выполнять какие-то другие обязанности. Она и до этого унижала тебя периодически, а теперь, когда ты дал ей козырь, вообще набросит на тебя хомут. Да, это не моё дело, конечно, и я не должен вмешиваться, но, порой, трудно удержаться от этой никому не нужной борьбы за справедливость, - неожиданно для себя Иван решил закончить этот монолог. Вечерняя прохлада и усталость после рабочего дня напомнили ему о том, что на свете существуют тёплый душ и вкусная еда. - Наказать меня по инструкции? Это ты мне такого желаешь?! - теперь расходился Семён. Иван пожалел, что ввязался в этот разговор. «Не вовремя этот замок…», - пронеслось в его голове. - Слушай, Семён, я понимаю, что это неприятно - отвечать за свои поступки, но мне кажется, что лучше так, чем попасть в подобную зависимость. - Какая зависимость? Она же чисто прикрыла меня по-человечески… ну типа, по-братски… - По-братски… - в тон собеседнику повторил Иван. - Ну по-братски… по-пацански! - пояснил Семён. - По-пацански?! - Иван удивился. - У вас деловые отношения, а не отношения в уличной банде! - он на секунду задумался. - Хотя… кому я это говорю… - тихо добавил он. - При чём здесь банда? - Семёну не понравилось это сравнение. - Я человек простой. У нас всё просто, без этих ваших церемоний. Всё… ну… по-пацански… - Семён, мне просто вот интересно. Вот по-твоему как можно жить - по-пацански и как ещё? - Вань, ну как-как… да никак! Да просто по-человечески! - Семён почти прокричал эти слова. От этих вопросов он стал раздражаться. У него было ощущение, что он прав, но он никак не мог выхватить эту правду из тех немногочисленных мыслей, которые неприкаянно мыкались в его голове. Он прикурил новую сигарету от умирающего окурка старой. - А по-человечески — это как? - произнёс Иван, и подумал, что сейчас Семён пошлёт его куда подальше и уйдёт в сторожку. На удивление Семён не ушёл. Он нахмурился, затянулся поглубже, выпустил дым одновременно изо рта и носа и сказал: - Это когда ты меня уважаешь и я тебя уважаю, ты меня прикроешь и я тебя прикрою… Ну в общем - ты мне, я тебе. Иван терпеливо слушал. И пока он слушал, он резко осознал, что вокруг стало тихо. Вечер немного угомонил городской шум и раззадорил сверчков, которые завели своё извечное сумеречное тремоло. На его лице, где-то там, в дебрях запущенной испанской бороды, играла лёгкая ироничная улыбка. - Ну в общем я понял - ты мне я тебе, - повторил он за Семёном. - Но ведь такой подход не к каждой ситуации применим! - Ой, да брось… - Точно тебе говорю! Ну к примеру: если преступник судье скажет, что, мол, так и так, отпусти, братан, сочтёмся… Тогда судья должен, исходя из этой идеи, отпустить преступника. Ведь и ему тогда, если что, простят. И так вот по кругу. Нормально ли будет жить такое общество? Семён хотел было ответить и уже открыл рот, но Иван не стал затягивать паузу и продолжил: «Нет конечно! Такое общество обречено на анархию! - и он хотел уже развивать мысль про анархию, но, зная свою слабость к углублению в лабиринт умозаключений, переборол это желание, и выбрал сокращённый вариант. - Хватить уже, Семён, жить по пацанским понятиям. По крайней мере из деловой сферы их точно нужно исключить. А впрочем… ты же так всю жизнь, наверное, жил, и вряд ли сможешь теперь изменить своё мировоззрение». Пока Иван ораторствовал, Семён многозначительно курил, глядя на его горящее воодушевлением лицо. Затем он ответил: - Да мне и не нужно ничего менять, мне и так хорошо. Иван в очередной раз подумал, что всё это зря и что лучше ему пойти домой, а вслух сказал: - Да я понимаю, Семён, но просто… Неужели тебе никогда не приходила в голову мысль, что ты мог бы прожить другую жизнь? Условно говоря - не жизнь охранника, а, к примеру, жизнь моряка или, может быть, художника, или врача? - Хе-хе, - усмехнулся Семён, - врача?! Скажешь тоже! - Я серьёзно, - с действительно большой серьёзностью продолжал Иван. - Просто, видимо, у тебя никогда не было никакой цели. Вернее, в тебе с детства не развивали ни поэтичности, ни стремления к высоким идеалам. Вот из тебя, Семён, и получился прозаичный и бесцельный человек. - Много ты знаешь, чего там развивали, а чего нет, - обиженно проворчал Семён, выпуская облако дыма. В его глазах мелькнули искорки злобы и тут же погасли. Затем глаза увлажнились. Иван понял, что перегнул палку. - Ладно, извини, Семён. Что-то я заговорился, пойду домой, а то уже поздно, - он протянул ему руку. Семён вяло её пожал, и тот поспешил раствориться в сгущающихся сумерках. А внезапно оставшийся в одиночестве охранник ещё несколько минут стоял, докуривая сигарету, и что-то недовольно бубнил себе под нос. Когда сигарета закончилась, он направился в сторожку и скрылся от комаров и вечерней прохлады в её некомфортной утробе. Следующий день оказался воскресеньем. И благодаря этому счастливому обстоятельству Семён был почти полностью предоставлен сам себе. В воскресенье большинство магазинов не работают, а те, которые работают, имеют мало покупателей, - а уж всяких там машин, привозящих и увозящих товар, и того меньше. Поэтому охраннику нет необходимости часто открывать ворота. Конечно, открывать ворота — это не единственная обязанность охранника, ведь нужно ещё делать обходы территории и вести журнал этих обходов, но, поскольку Варвары Яковлевны нет, то можно и не делать обходы (ну или делать их мало) и просто вести журнал. Семён так и поступил: проснулся, позавтракал, открыл пару раз ворота (не просто так, а для машин), заполнил журнал на полдня вперёд и сел перед монитором, на который были выведены изображения с камер, расположенных на территории. Попялившись какое-то время в монитор, он, как и бесчисленное количество раз до этого, обнаружил, что это очень скучно, и достал свой смартфон. Просмотр коротких и смешных роликов всегда доставляет ему большую радость: вот толстая тётка поскользнулась и смешно упала, вот пьяный мужик с удочкой падает в реку, вот машина врезалась в столб, а водитель как ни в чём не бывало сидит за рулём и пьёт пиво. Да, подобное всегда скрашивает его рабочие будни, но в этот раз Семён обнаружил, что где-то позади этой весёлости, где-то непонятно где, то ли в его голове, то ли как будто вне головы, есть какое-то тоскливое чувство. И это чувство, как тот назойливый комар, который пищит совсем рядом, но его никак нельзя обнаружить, пока он не начнёт пить кровь. «Бесцельный человек», - наконец оформилось в мысль это тоскливое чувство. В тот миг, когда Семён осознал причину этой щемящей тоски, в нём вспыхнул гнев. «Сука этот Ваня! Бесцельный человек!» - злобно произнёс он, убирая смартфон в карман. «Это я-то?!» - он нервно взял со стола пачку и вытащил из неё сигарету. «Вот урод! Думает, что если он учился в институте, то теперь он уже и важный!» - он чиркнул зажигалкой и прикурил. «Кто он ваще такой?! Хер бородатый! Бесцельный человек! Кому-то в жизни повезло, кому-то не повезло!» - его голос был сдавленный. К горлу подкатывали рыдания, и гнев сменялся обидой. У Семёна с детства была установка, что настоящие мужики не плачут, и поэтому он всегда подавлял в себе слёзы, хотя по натуре он был достаточно чувствительный человек. Чувствительный человек, на которого с младенчества накинули панцирь суровой мужиковской серьёзности. Этот панцирь сдавил его чувствительную душу, но она всё равно росла. Но росла не прямо, как это бывает в свободном пространстве, а деформированно: извиваясь между панцирными выступами и пуская причудливые отростки в панцирные дырки. Семён заплакал. Вчерашние слова Ивана, как будто пробили брешь в этом прочном панцире, и из-под него хлынули эмоции, о которых Семён раньше даже не подозревал. Вчера вечером после этого разговора он был злой, но выпив две чашки крепкого чая с бутербродами и посмотрев пару эпизодов комедийного сериала, успокоился и заснул. А сегодня… Что с ним такое творится?! Почему такая обида вспыхнула в нём?! За свой век он слыхал слова и похуже, чем «бесцельный человек», но от них не было так обидно, как от этого школьного обзывательства. Может это возраст? А может всё дело в том - кто говорит? Мысли множились и стали путаться. Слёзы текли по худым морщинистым щекам Семёна, и по искривлённым губам попадали в рот. Он чувствовал их соль и отплёвывался. «А может я и правда бесцельный человек?» - возникла у него мысль. «Херня какая-то, - отозвалась другая мысль, - как будто я опять на уроке литературы у Тамары Авраамовны». Ему вспомнилась Тамара Авраамовна - маленькая черноволосая тоненькая женщина средних лет с белой кожей и чёрными пронзительными глазами. Она стояла с бежевым пуховым платком на плечах и раскрытой книгой в руке у окна рядом с исписанной мелом доской и, печально глядя на притихших детей, говорила: «Учите литературу, детки. Художественная литература учит нас чувствовать и мыслить». «Хорошая была женщина», - услышал Семён свой дрожащий голос. Он затянулся и выпустил дым. «Учит чувствовать и мыслить», - полушёпотом произнёс он, глядя в тёмный угол сторожки. Сигарета его немного остудила. «Над этим тогда ещё Юрик Криволапов смеялся, а все ему поддакивали. И я поддакивал, хотя было жалко Тамару Авраамовну», - поток мыслей буравил его сознание. Юрик Криволапов был самый задиристый парень в их классе, и если кто-то был не с ним, то тогда этот школьник подвергался издевательствам. Отец Юрика периодически сидел в тюрьме, мать периодически жила с другими мужиками, а его воспитанием периодически занималась бабушка. Именно с Юриком Семён однажды отправился грабить продуктовый магазин в соседнем посёлке. Это было уже после того, как Лера уехала в Москву, а Колька Самойлов уехал в Израиль к деду и больше не вернулся. Тогда в жизни Семёна снова, спустя четыре года после школы, появился Юрик Криволапов. Он уговорил Семёна постоять на шухере, пока сам Юрик будет делать всё остальное. Но ничего не вышло - тётка-продавщица оказалась не из пугливых. Юрик угрожал ей ножом, а она схватила швабру и стала колотить его прямо из-за прилавка, сопровождая тумаки отборным матом. Такого напора он не ожидал. Один из ударов швабры выбил нож из его рук, и тогда он понял, что всё пропало, и бросился бежать. Семён, стоявший метрах в трёх от входной двери, увидел, что Юрик молча выбегает из магазина, и побежал за ним. Тётка тоже выбежала из магазина со шваброй в руках и грязной бранью на устах. В общем, через неделю их поймали. Юрику дали три года колонии, а Семёну полтора года условно. На этом криминальная карьера Семёна закончилась, но, однако, никакая другая карьера вместо неё не началась. «Никчёмный человек», - пульсировала мысль. Пока он вспоминал этот случай, волнение уже улеглось, но тут эмоции вновь одолели его, и глаза снова увлажнились. Это «никчёмный человек» каждый раз, как будто маленькая неумолимая спичка, поджигало фитиль его эмоций. Семён снова заплакал. И эти слёзы полноводным чистым потоком выносили на поверхность все страхи и тёмные мысли, которые таились на самом дне его захламлённой души. Как будто впервые осознавая себя, он смотрел на свою покрытую венами смуглую руку, и она казалась ему чужой. Затем взгляд скользнул на вонючую стеклянную банку с окурками, затем на старый покрытый пылью телевизор, на топчан с древним полосатым матрасом и затем в окно… А за окном был ясный летний день, и по дороге, которая была видна из этого окна, оптимистичным потоком мчали машины, направляясь куда-то за город. Этот вид беззаботной и яркой жизни, которая пролетала мимо него на скорости шестьдесят километров в час (ибо в черте города больше нельзя), добавил в котёл несчастий Семёна ещё щепотку горечи. Он вспомнил, что так и не был женат, что проиграл доставшуюся от матери квартиру в игровые автоматы, что у него нет ни образования, ни специальности; что ему негде жить, и поэтому он работает только вахтой в охране - там, где жить позволяют; что половину заработанного он отдаёт старой хитрой цыганке, которая согласилась прописать его… «Прожить другую жизнь» - внезапно всплыла ещё одна фраза Ивана. «Уже поздно начинать всякую другую жизнь, - произнёс он тихо, - мне же не двадцать лет». Несколько секунд он сидел неподвижно, снова уставившись в тёмный угол. Неожиданно его глаза сверкнули решительностью. Он резко встал, вытащил из кармана неопределённого цвета носовой платок, с напором высморкался в него, убрал в карман, схватил кепку без кокарды с топчана и вышел из сторожки. Оказавшись на улице, Семён осмотрелся - вокруг никого, лишь голуби деловито расхаживают по тёплому асфальту и клюют его, как будто это не асфальт, а только что засеянная плодородная нива, на которой есть еда на любой вкус. «И чего они тут клюют», - подумалось ему. «Кыш нахер!» - раздражённо закричал он и замахал руками. Голуби неохотно отлетели метров на десять и снова стали клевать. «Прожить другую жизнь» - издевательским тоном повторил он, глядя на голубей, развернулся и вышел в калитку. По прошествии двадцати минут Семён снова был в сторожке, но уже с пакетом в руке. Из пакета он вытащил две бутылки водки, полбуханки чёрного, лимон, банку шпрот и нарезку салями в вакуумной упаковке. Из тумбочки, на которой стоял телевизор, он достал рюмку и без особых церемоний начал пить. Сначала, когда хмель только начал овладевать его сознанием, настроение как будто улучшилось. И он снова смотрел ролики в ютубе, смачно их комментировал, курил и весело смеялся. Когда он покончил с первой бутылкой, то обнаружил, что дело идёт к вечеру, и что он не особо пьян. «Ну во-от, жизнь прод’жается», - авторитетно заявил он своему мутному отражению в тёмном экране телевизора и снова с интересом уткнулся в телефон. Но через некоторое время он недовольно положил его на стол и отстранённо уставился в манящий своей таинственностью тёмный угол. Снова щемящее чувство сдавило его сердце. «Да ничего нахер не продолжается!» - прошипел он злобно. И тут Семёну пришла мысль, что он только вчера нормально жил и ни о чём не переживал, а теперь только и делает, что думает о том, как у него всё плохо и какой он никчёмный человек. «Просто мне не повезло! Не всем же в жизни везёт! А что я могу сделать?» - снова обращался он к своему отражению в телевизоре. Отражение было некрасивое и даже пугающее. «Кому я нужен такой урод?» - некрасивое отражение закурило сигарету. «А эта сука меня ещё ударила! А этот Ваня куда со своими советами лезет? Очень умный он, что ли? Уроды!» - Семён полыхал праведным гневом. Вдруг его глаз уловил движение за окном. Он придвинул лицо поближе к стеклу. В калитку вошёл Иван и направился к складу. Семёна охватил страх, что он мог слышать его последние слова, но он тут же подумал, что этого не может быть, и тогда ему стало стыдно за этот страх. Да что вообще о себе воображает этот Иван? Какого хрена он его боится? Семён подошёл к двери и высунул голову наружу: - Ва-ань, ты чё пришёл? - протянул он с пьяной развязностью. - А, привет, Семён. Да я забыл рабочую одежду взять для стирки. Я быстро, - на ходу ответил тот. - А-а-а, ну давай… Голова Семёна втянулась в сторожку и дверь закрылась, а Иван подошёл к двери склада и стал открывать замок. В сторожке Семён прильнул к окну и смотрел на него. Он видел, как тот вошёл в помещение. «Такой он ещё порядочный и аккуратный», - подумал Семён. «Прям фраер какой-то. Явился, ёп-твой-мать», - в слух произнёс он хрипло. Тут его охватило чувство бесконечной обиды. Оно зарождалось где-то в груди, подкатывало к горлу и поднималось к глазам, которые стали слезиться. Затем обида как будто выдавила из себя что-то маленькое и колючее, которое стало разрастаться и превратилось в жгучую злобу. Обида и злоба, взявшись за руки стали хлестать несложный разум маленького несчастного человека своими тонкими розгами. Взгляд Семёна запылал пламенем мести. Он торопливо зашарил хорошо поддатыми руками под матрасом, вытащил оттуда бутылку водки, откупорил, налил стопку и залпом её опустошил. Иван, войдя в помещение склада, сразу направился к офису, где на стуле лежал пакет с рабочей одеждой. Он вошёл в кабинет, взял пакет и пошёл обратно к выходу. Но тут, будучи уже возле двери, он остановился, задумался ненадолго, повернул налево и двинулся в глубь склада, где находился недостроенный стеллаж. Рядом со стеллажом на полу лежали инструменты. Среди них он нашёл рулетку, взял её и стал мерить высоту ножек конструкции, периодически прерываясь и что-то обдумывая. Через минуту-другую в открытую дверь влетел голубь и стал разгуливать по складу, деловито сложив крылья за спиной и рывками поворачивая голову в разные стороны. Иван пошёл прогонять его, поскольку не нужна здесь на складе домашняя птица. Голубь вроде и не против был покинуть неуютное место, но перед тем как удалиться восвояси, он полетал немного под потолком, подняв пыль с верхних полок, и затем присоединился к своим собратьям, всё также клевавшим асфальт перед сторожкой. Иван вернулся к своему стеллажу. Склад - ангар размером примерно семь на двадцать шесть с большими окнами на высоте около двух метров. Вдоль стен торцами расположены прямоугольные стеллажи со всяким товаром, а посередине проход шириной в один европоддон. Это было время, когда в свои права уже вступил ранний летний вечер, и помещение было залито мягким светом, струящимся через окна. Солнечные лучи выхватывали взвешенную в воздухе мелкую пыль и от этого казались материализовавшимися. Иван невольно отвлёкся от своего дела и залюбовался этой игрой света, пыли и теней. С улицы доносились неясные звуки проезжающих машин и казалось, что всё движение вселенной происходит где-то далеко… где-то там… за пределами этого пыльного анклава, а здесь всё остановилось ради одного прекрасного мгновения. И вдруг этот момент поэзии был нарушен. В противоположном конце склада показалась неказистая человеческая фигура. На фоне света, который врывался в большое торцевое окно, эта фигура была лишь безликим силуэтом. Но по мере приближения силуэт обрастал деталями, пока наконец не превратился в Семёна. Его лицо было красное, а движения размашистые. Иван почувствовал холодок между лопаток. - Всё, Семён, уже ухожу. Да вот, решил перемерить высоту, -тревожным голосом произнёс он, глядя на охранника. Тот смотрел на него бессмысленным взглядом и кривил губы, как будто вот-вот что-то скажет, но ничего не говорил. Ивану стало жутко. - Семён, ты в порядке, вообще? - В пр-р-рядке, - прохрипел Семён. Его дыхание было тяжёлым и шумным. Взгляд Ивана упал на его морщинистую - то ли немытую, то ли загорелую - шею, затем на пуговицы рубашки и затем на левую руку, в которой была сигарета. - Семён, ты бы не курил здесь, тут пыли много. Семён шмыгнул носом и ещё более покраснел. - А т-ты чё меня учишь? - как будто с трудом произнёс он и бегло оглянулся на дверь. Иван инстинктивно попятился назад. - Семён, ты чего? - Думаешь я н-ни на что не годный? Думаешь я н-никчёмный? - надрывно произнёс Семён и, качнувшись, шагнул вперёд. Иван упёрся в торцевую стену. Справа и слева были два слепых прохода. Идти больше некуда. Он в самом конце. Страх сковывал мысли. - Да я же… я… гм… я же не хотел…, - промямлил Иван. Он был на грани истерики. Семён смотрел на него невидящим взглядом. Его лицо приобрело тупое выражение. Иван только сейчас заметил, что его правая рука была в кармане брюк. - Где мне в-взять другую жизнь, а? - угрожающе и как-то обиженно хрипел Семён. Окурок выпал из его пьяных пальцев и теперь дымил возле чёрного ботинка. Иван неосознанно наклонил голову и взглянул на него, и на его лице на секунду отобразился неуместный укор. И в это мгновение он ощутил, как в левый висок ударилось что-то твёрдое, и тут же боль пронзила голову. Он застонал, схватился рукой за ушибленное место и посмотрел на Семёна, который стоял в нелепой боевой стойке. Он что-то сжимал в правой руке. - М-м-м, ты-ы ззачччем-м-м…, - дрожащим голосом протянул Иван. В его глазах потемнело и он зашатался. Кровь неприятной тёплой струйкой потекла по щеке. Его беспомощность, казалось, лишь возбудила в Семёне ещё большую жестокость. Он ударил ещё раз, но пьяный кулак в этот раз был менее точен и пришёлся на ключицу. И всё же и этого нескладного тычка хватило, чтобы жертва пала на колени. - Хватит, пожалуйста! - простонал Иван. Его глаза уткнулись в пыльный деревянный пол. Висок пульсировал болью. Кровь рисовала на некрашеных досках крупные горошины. В глаза бросились наглый дымящийся окурок и чёрные ботинки. — Вот та-ак! Бу-удешь знать! - донеслось сверху. Иван схватил окурок и стал подниматься с колен. - Чё, покурить решил? - Семён говорил не своим голосом. Иван выпрямился и взглянул на него. Тот стоял, чуть пошатываясь и ухмыляясь. И вдруг - вших! Иван резко ткнул Семёна окурком прямо в правый глаз. Тот взвыл, закрыл глаз руками и со стоном опустился на корточки. Иван пнул скрюченное тело и побежал к выходу. Он не помнил, как выбегал из склада и как оказался на автобусной остановке, которая была метрах в ста от входа на территорию. - Э, парень, у тебя кровь, ты как, нормально? - услышал Иван надтреснутый голос. И как он не заметил старика, который сидел в глубине остановочной будки на лавочке. Старик мял в руках сигарету и вопрошающе смотрел на него. - Да это н-ничего… это, - Иван немного задумался, — это я об угол на работе задел. - А-а-а, ну ладно тогда, - просипел старик и чиркнул зажигалкой. Вечер был безветренный и табачный дым облаком повис в будке. Иван поморщил нос и отошёл в сторону от остановки. «Чёрт, может ему скорая нужна? Да она и мне не помешает. Или в полицию обратиться?» - мысли потоком понеслись в очнувшимся сознании. А вдруг и его тоже привлекут за превышение самообороны? Но охранник же не пойдёт в полицию? Это же он напал… Побои нужно снять или нет? Да это можно и завтра, в зависимости от ситуации - не пройдёт же это за ночь. Он посмотрел на небо, где жизнеутверждающе ловили насекомых ласточки. «Да хер ему, а не скорая!» - вслух сказал он и ощутил, как в нём вспыхнула угрожающая искра. И вскоре, убеждённый в том, что никуда обращаться не нужно, он нервно входил в дверь подъехавшего автобуса. Всё это время Семён катался по полу и выл от боли. Затем в его затуманенном сознании возникла мысль о первой помощи, и он направился к туалету, где намеревался промыть глаз. И в тот момент, когда один участник драмы входил в автобус, другой выходил из ангара. Закрывая поражённый глаз ладонью, Семён торопливо преодолел двадцать метров до небольшого сарайчика, оборудованного под санузел. Шатаясь, он вошёл в него и запер дверь. Затем он взглянул в зеркало - роговица сильно покраснела и помутнела. К боли добавилось отчаяние. Мысли о слепоте и тюрьме наполнили его голову, ведь Иван наверняка пойдёт в полицию. Не нужно было его бить. Он открыл кран и стал яростно умываться, как будто в этом было его спасение. Спасения не случилось, но, однако, прохладная вода немного привела его в чувство, хотя глаз меньше болеть не стал. Он подумал о почти полной бутылке водки, которая у него осталась. Водка поможет перенести боль. Через пять минут Семён уже был в сторожке и наполнял стопку. Выпил её, занюхал рукавом и закурил. Боль как будто немного притупилась, и первичная паника стала утихать. На смену панике пришла робкая смелость. Но по мере употребления обезболивающего эта смелость переросла в торжество справедливости. И вот он уже видел себя жертвой и одновременно героем, который наказал наглого выскочку. Так, кроя матом весь свет, и в особенности Ивана, он прикончил свою бутылку и уснул прямо на стуле, свесив голову на грудь. И был понедельник, и было утро, и утро было хмурое. Солнечные лучи с трудом протискивались сквозь щели между серыми облаками. Прохладный ветер неугомонно перебирал листья старых советских тополей и заставлял их лениво шелестать. Он, словно юный хулиган, будил их и, не давая очухаться ото сна, настырно передавал им привет из далёкой Балтики. А они недовольно, как и все старики, шепеляво посылали его куда подальше. По тротуару, вдоль коричневого сетчатого забора, как во и много-много других предшествовавших этому понедельников, размашисто шла грузная женская фигура. Согласно погоде, Варвара Яковлевна была одета в синие джинсы и розовую флиску с принтом котёнка и надписью «All pussies like caress». Несмотря на сероватую погоду, её настроение было вполне себе хорошим. Она подошла к калитке и увидела, что ржавый навесной замок ещё закрыт. Это означало только одно - а именно то, что охранник Семён снова проспал. Вполне себе хорошее настроение стало стремительно улетучиваться. Ещё недавно бывший приятным прохладный балтийский ветер стал раздражающим. Варвара Яковлевна с трудом вытащила из кармана джинсов связку ключей, нашла нужный и, также с трудом просунув пухлые руки сквозь крупную сетку калитки, открыла замок. Все эти манипуляции ещё больше испортили ей настроение, и поэтому к сторожке она подошла уже с бледным каменным лицом и сверкающими яростью глазами. Открытая пухлой рукой с ярким маникюром дверь явила этим яростным глазам уничтожающее все остатки гуманизма в этом гневливом существе зрелище. Охранник спал, сидя на стуле, свесив голову на грудь и громко храпел. На столе были банка-пепельница, стопка и пустая бутылка из-под водки. Варвара Яковлевна с неистовой яростью схватила Семёна за шиворот и стала трепать его изо всех своих могучих сил. Голова Семёна бешено болталась из стороны в сторону, рискуя оторваться от тела. Его полуоткрытые стеклянные глаза не выражали ничего. Он бессвязно бормотал что-то, а его руки беспомощно свисали по бокам. От того, что все её усилия были напрасны, Варвара Яковлевна пришла в полное исступление. Она стала хлестать несчастного по щекам, сопровождая шлепки грязными ругательствами. В своём остервенении она не заметила, как в глазах Семёна появилось сознание и тело понемногу становилось упругим. «Вот тебе, тварь поганая!» - крикнула обезумевшая тиранша и влепила очередную оплеуху в красное лицо. Он застонал. «Ага! Очнулся, урод сраный!» - пухлая рука с ярким маникюром снова взметнулась вверх для очередного удара. И вдруг резкий звук бьющегося стекла заставил её вздрогнуть и остановиться. Варвара Яковлевна почувствовала пульсацию в голове и её брови удивлённо поползли вверх. В то же мгновение пульсация породила боль, а правая щека ощутила жидкое и липкое тепло. Она зашаталась, опёрлась одной рукой о стол, а другой схватилась за голову. Семён стоял перед ней с осколком водочной бутылки в руке и тяжело дышал. «Ах ты… уро… я се… полици… в-выз…», - слова давались ей с трудом. Она неловко развернулась и открыла дверь, намереваясь выйти. И в этот миг осколок бутылки впился ей в правый бок. Она издала жалобный стон, попыталась прикрыть рану рукой, но не дотянулась, и упала на колени. Смуглые жилистые руки вцепились в её округлые плечи и втянули обратно в глубь мрачной бревенчатой избушки. Дверь закрылась. И в эти старые, многократно покрашенные дверные доски впивался испуганный взгляд подсобного рабочего Александра, который стоял чуть поодаль в стороне. Он несколько секунд был в оцепенении, затем резко отпустил ручки тележки с мусором и резво побежал в направлении административного корпуса. * * * Через четыре месяца, когда закончилось производство по делу о покушении на убийство, Иван уволился и отправился искать счастье где-то на юге. В его душе поселилось что-то мрачное, что не давало ему покоя, и он решил, что южная природа излечит его. Варвара Яковлевна была жива и здорова. Она получила лёгкое сотрясение мозга и порез правой широчайшей мышцы средней тяжести, который уже спустя три недели не особо тревожил её. А Семён получил восемь лет тюрьмы, куда он и отправился сразу после вынесения обвинительного приговора. Когда его выводили из зала суда, он рыдал и лепетал что-то несвязное. Впрочем, из тех непонятных звуков, которые он выдавливал из себя, можно было выделить одно совершенно определённое словосочетание - «другая жизнь».