Мне снятся

Всё покрывается трещинами — от кончиков пальцев до плеча, от основания башен до самых крыш. Из рук сочится кровь, и отвернувшийся бог не остановит её, не излечит, сколько ни молись. Из башен тоже, кажется, сочится — или хлещет потоком, и белый город утопает в крови; и вспыхивает, словно кровь была бензином и кто-то неосторожно — ли? — поднёс спичку. «Пусть сгорят в огне». Он просыпается и долго смотрит в потолок, тоже белый, но, к счастью, без единой трещины. Вспоминает невольно, как в детстве — которое прошло, конечно, здесь, вовсе не в городе из белого камня — перешагивал трещины в асфальте, переступал швы плиток, а проходя мимо стены, где штукатурка, осыпавшись, обнажила уродливый кирпич, отворачивался, сдерживая тошноту. Будто знал, что однажды начнут приходить эти сны — про трещины и рассыпающийся, сгорающий город. Город, куда его привезли ребёнком; город, где из него воспитали верного и влюблённого в свою участь жреца; город, где он нашёл бога — и потерял. И хотя здесь, в этом мире, в этом теле, он не терял бога, потому что никогда не верил, — просыпается он простреленным и беспомощным, словно сны были вовсе не снами — воспоминаниями о прошлой, а то и вовсе настоящей, жизни. Записал бы в надежде, что тогда они отступят, оставят в покое, сменятся привычным причудливым бредом, где ни логики, ни сюжета, так, набор дурацких картинок, — но никогда не был писателем, даже не пробовал складывать слова в предложения. Может, и зря; может, стоило послушаться умных людей и выучиться на журналиста — и не страдал бы сейчас от невозможности внятно всё высказать, стать услышанным и, хочется верить, попрощаться со странными снами. Как там поётся, «и мы прогоним долой твои печальные сны»?.. Кто бы прогнал. Можно выйти на кухню, ведь там, судя по по хлопанью шкафчиков, Даламар варит кофе, — но что говорить? «Мне опять снился белый город. У меня опять трескались руки — и он трескался тоже. Всё опять утонуло то ли в крови, то ли в огне — и я вместе с ним». Можно выйти на кухню, где Даламар варит кофе, и ничего не говорить — ведь Даламар читает состояние и настроение как открытую книгу: у него, мол, был хороший учитель, он ещё и не такое умеет. Выйти на кухню, положить голову на плечо Даламару и стоять рядом, пока не зашумит в джезве и кофе не взметнётся к горлышку лавой и пеплом, погубившими город — не тот, из снов, а из реальности, вполне настоящий, но ставший едва ли отличимым от сна, так давно это всё было. Стоять рядом, пока Даламар мурлыкает себе под нос неразличимую песню, пока держит за руку, гладя большим пальцем ладонь — не треснувшую, не сочащуюся кровью. Стоять рядом, чтобы потом, получив кружку с кофе — и с надписью «Обойдусь без твоей мудрости», — выйти на балкон и забраться с ногами в кресло. Грех не пить кофе на балконе, когда погода позволяет. Не чета тому греху из сна. — Ты уже понял: мне опять снился... — Я понял, — бесцеремонно обрывает Даламар, хлопнув дверцей холодильника. — Не хочешь — не рассказывай; но и обратное верно: хочешь — расскажи, мои уши к твоим услугам. — И, сунув в микроволновку котлеты, демонстративно дёргает себя за кончики ушей. «Даламар, Даламар, а зачем тебе такие большие уши?» — «Чтобы лучше слышать, какие кошмары тебе снятся, Король-Жрец». Хотя какой из него король и какой жрец — здесь и сейчас? В шапке, впрочем, теплее, чем в короне, так что жаловаться не на что — кроме снов. — Я хочу, но... Там ведь ничего не меняется; и оттого, что я это рассказываю, ничего не меняется тоже — ни во снах, ни в жизни. По десятому кругу одно и то же повторять?.. — Тогда, — фыркает Даламар, — предлагаю об этом помолчать. — Ставит котлеты на балконный столик, точно так же забирается с ногами в кресло напротив и склоняет голову набок: давай, мол, молчи. Как это вообще — молчать о чём-то? Не умалчивать, а именно молчать, сидя на балконе с кружками кофе и тарелкой котлет, смотря друг другу в глаза и... видимо, изображая телепатическую связь, не иначе. На столике рядом с тарелкой — пачка сигарет и зажигалка; и, может быть, это неплохой способ попробовать помолчать?.. Он закуривает, он выдыхает дым — мне снятся белые стены, красные камни, следы на песке. И Даламар понимающе кивает: тяжело, мол, когда оно — снится, когда огни и кресты, когда крёстный ход — в полном одиночестве. Заканчивается первая сигарета, заканчивается вторая, заканчивается кофе. Тают невысказанные — вымолчанные — слова, и оказывается, что всё это время, с самого пробуждения, едва получалось дышать; а сейчас можно откинуться к спинке кресла, вытянуть ноги, прикрыть глаза, не боясь провалиться обратно в сон. И почувствовать, как Даламар касается губами лба, словно проверяя температуру, ведь сниться такое может только человеку в постоянном бреду. — Давай ешь котлеты, и никакого... — он заминается, но всё-таки говорит вслух: — ...пиздеца. Понял? Он кивает с улыбкой. И никакого пиздеца.