В моём городе самая тяжёлая работа — любить кого-то,
Но кто-то же должен выполнять и эту работу.
Курара — НБХ
За свою долгую историю знакомства с больницами Август так и не научился их терпеть.
Он привык жить с мыслью о том, что однажды он войдёт в комнату со стерильными белыми стенами и едким запахом лекарств, и уже не выйдет оттуда.
Только если в парадном костюме вперёд ногами.
Но это не мешало Августу искренне, всей душой, что у него осталась, ненавидеть больницы и все, что с ними связано.
Когда Август пришел в себя первый раз, он мало что осознавал и ещё меньше помнил. Перед глазами всё расплывалось и двоилось, накладывались друг на друга размытые пятна, очертаний которых было не разобрать. За этим калейдоскопом он даже не заметил, что все его тело горело от боли, а во рту было так сухо, что язык намертво приклеился к нёбу.
Он чувствовал, что лежит на чем-то мягком, грудь обдувает прохладой, а руку на контрасте сжимает что-то тёплое, почти горячее. Будто привязывает его к этому месту, не давая раствориться в карусели пятен.
Август закрыл семипудовые веки и снова провалился в сон.
Когда он пришёл в себя во второй раз, то глаза решил не открывать. Это оказалось стратегической ошибкой — он в полной мере ощутил и сухость во рту, такую, что, казалось, зубы терлись друг о друга с тихим скрипом, и боль, вяло текущую по каждой вене его организма. Надо было эти проблемы решать.
Август, собрав всю волю в кулак, открыл глаза.
И увидел только белизну потолка. Хорошо оштукатуренного, кстати, без единого изъяна, сплошное белое полотно. Даже слишком хорошо: больному мозгу показалось на мгновение, что он ослеп или умер, и Август сильно вздрогнул всем телом, от чего боль резко прошила позвоночник по всей длине. Август зашипел, подсознательно пытаясь сесть, чтобы не давить всем весом на экзоскелет, но…
На его плечи вдруг легли тёплые, мягкие руки, удерживая на месте.
— Все в порядке, — раздался сверху спокойный уверенный голос, — Все хорошо. Вы в больнице, мист… Авг… Все в порядке.
Голос был приятный и успокаивающий. Август послушно опустился обратно, чувствуя тепло чужих пальцев, лежащих прямо на голых плечах. До этого он не осознавал, что замёрз, и сразу за этой мыслью почувствовал бегущие от плеч по всему телу мурашки.
— Воды, — попросил Август. Вернее, попытался: изо рта вырвался какой-то набор нечленораздельных звуков, в которых невозможно было разобрать хоть что-то.
Но человек с тёплыми руками его понял.
Чужие ладони исчезли с плеч, чтобы уже через пару секунд поднести ко рту стакан. Август пил жадно, чувствуя, как зубы неприятно стучат о стекло, но это было сущим пустяком по сравнению с тем, что язык наконец-то стал ощущаться языком, а не рассохшейся деревяшкой.
Пустой стакан у него забрали. Август, собравшись с силами, повернул голову в сторону, чтобы посмотреть на своего спасителя.
Им оказался молодой мужчина со светлыми волосами и очками, чудом держащимися на кончике носа. В ту секунду Августу показалось, что этот мужчина невероятно похож на ангела. Не на тех розовощеких младенцев или скорбных воинов, которых изображали обычно в церквях, а на существо, сотканное из солнечного света и бесконечной любви.
Мужчина нахмурился, поправляя очки нервным движением руки, и стал чуть меньше похож на ангела, и больше — на золотистую певчую птичку.
Интересно, какие у него крылья?
— Позвать врача? — спросил мужчина обеспокоенно, — Вы меня вообще слышите? Понимаете?
Август слышал и понимал. Но отвечать было выше его сил.
Глаза сами закрылись. Август снова провалился в сон.
В следующий раз Август пришёл в себя гораздо более осознанным. Он помнил, почему оказался в больнице (чёртов Волков) и знал, что ангелов не существует.
Но всё равно, когда он повернул голову и увидел у своей кровати того же светловолосого мужчину, он на мгновение задержал дыхание.
Поражаться красоте одного и того же человека второй раз было уже слишком, но он ничего не мог с собой поделать.
Мужчина не заметил, что пациент очнулся: он спокойно спал на неудобном больничном стуле, склонив голову к плечу и сложив руки на груди.
При более внимательном рассмотрении в глаза стали бросаться не только лучшие его черты, — как большие глаза, яркие губы и идеальная линия челюсти, — но и недостатки. Август смотрел на его неизящный нос, покрытый точками веснушек, лежащие в беспорядке волосы, нахмуренные до морщинки на лбу брови.
Ему в голову пришла сумасбродная мысль подойти к мужчине сзади и обнять за плечи, прижимаясь к горячей спине замершей грудью.
Август хорошо помнил, как приятно ощущались на плечах чужие теплые руки.
Мужчина спал так умиротворенно, что будить его не хотелось. Но Августа уже буквально сжирало любопытство, и не было никаких сил молчать.
— Простите, — позвал он.
Голос от долгого молчания был скрипучим и звучал не громче шепота. Август прокашлялся, отчего в груди заболело, и попробовал снова, на этот раз громче:
— Простите!
Мужчина резко поднял голову, чудом удержав на носу очки. Быстро заморгал, приходя в себя, и встретился с Августом взглядом, который буквально на глазах превращался из бессмысленно-сонного в бодрый и сосредоточенный.
— Вы очнулись, — мужчина неожиданно улыбнулся, так светло, что захотелось прикрыть глаза рукой, — Как хорошо. Врач просил позвать его, как только вы придёте в себя…
— Не стоит, — оборвал его Август.
Мужчина нахмурился, поправляя очки. Улыбка слетела с его лица.
— Но…
— Пожалуйста, — как можно убедительнее попросил Август, — никаких врачей. Хотя бы на пару минут.
Сработало. Мужчина смерил его оценивающим взглядом, но остался на месте.
— Прошу простить мою забывчивость, — вежливо произнёс Август, — Но я вас не помню.
— Это неудивительно, — откликнулся мужчина, — всех в толпе и не упомнишь, да?
Август наклонил голову (что оказалось ошибкой — шею прострелила резкая боль):
— В какой толпе?
— Полицейской, — пояснил мужчина и, вздохнув, продолжил, — Я Дмитрий Дубин, младший лейтенант полиции Санкт-Петербурга. Работал в паре с майором Громом, — мужчина… Дмитрий смотрел цепко, внимательно, будто пытаясь что-то в Августе разглядеть, — Припоминаете?
Августу не понравился его тон. Ангел прямо на его глазах превратился в цепную собаку, а он даже не заметил этой перемены.
Значит, Дмитрий пришёл сюда, чтобы допросить его. Слишком очевидный ход: воспользоваться слабостью с целью получить интересные подробности. Август такое уже проходил. И даже не раз.
Таким его не напугаешь.
— Прошу меня простить, — произнес Август размеренно, — Это допрос?
И пес вдруг буквально на глазах снова стал ангелом. Даже не ангелом, а птенчиком: голубые глаза светились трогательным раскаянием.
— Нет, что вы. Простите. Это я не нарочно. Привычка.
Август дернул бровью:
— Тогда зачем вы здесь, лейтенант Дмитрий Дубин? Если не для допроса преступника?
Глаза Дмитрия вспыхнули:
— Не вижу очереди из желающих подержать вас за руку, пока вы тут корчитесь от боли.
Августа словно ледяной водой окатили.
Этот человек, полицейский, друг Грома смотрел на его страдания? Как долго?
Много ли он смеялся?
— Повеселились? — едко спросил Август.
— Что? — Дмитрий выглядел удивленным вполне правдоподобно.
— Наблюдая за тем, как ваш враг "корчится от боли", — безжалостно продолжил Август.
Дмитрий как-то странно изломил брови. Словно не знал, злиться ему или плакать:
— Нет, конечно нет, о чем вы…
— Позовите врача, — перебил его Август. Слушать оправдания не было никого желания.
— Но…
— Будьте так добры.
Дмитрий ещё несколько секунд смотрел на него, а после встал, поправляя мятую рубашку, и пошёл к двери.
На душе у Августа было неприятно. Тоскливо.
И мерзко от самого себя.
В тот день Дмитрий больше не появлялся. А через полчаса после его ухода Августу стремительно поплохело, так что он помнил только снующие туда-сюда вокруг него белые халаты и мерный гул разговоров, которых он не понимал.
А после он снова провалился в болезненный, нервный сон.
Следующее пробуждение было резким и неприятным. Августу снилось, что он снова был маленьким и беспомощным, не мог пошевелить ни единой мышцей тела, но прекрасно слышал, как мать безутешно плачет рядом с кроватью, то и дело повторяя "waarvoor, waarvoor?" . На очередном круге ее истерики его словно дернули куда-то вперёд, потащили, сдавливая шею, и он резко проснулся, хватая ртом воздух.
Рядом с ним, на том же стуле, что и в прошлый раз, сидел Дмитрий и увлеченно рисовал что-то в блокноте, забавно хмурясь и только что язык не высовывая от усердия. Август невольно улыбнулся, наблюдая за ним. Младший лейтенант, оказывается, ещё и искусством интересуется, надо же.
— Как вы узнали, где я лежу? — спросил Август, разрывая тишину.
Дмитрий вздрогнул, застигнутый врасплох его вопросом, оторвался от скетчбука и посмотрел на него большими глазами.
Голубые. Его глаза были голубыми. Как утреннее небо, залитое белыми облаками.
— Это было несложно, — ответил Дмитрий осторожно, видимо, в памяти ещё свеж был вчерашний неудачный разговор, — Первое время к вам было предъявлено обвинение в организации терактов. Так что информация о вашем местонахождении была пришита к делу.
— Было? — уточнил Август испытующе, — Сейчас уже нет?
— А то вы не знаете, — съязвил Дмитрий, но без особой злости, — Против таких, как вы, дел не заводят. А даже если заводят, то ненадолго.
— Каких?
Дмитрий глянул на него непонимающе.
— Каких "таких"? — продолжил Август, — Какой я?
Дмитрий закрыл скетчбук и отложил в сторону, поправил очки на носу. Он так явно откладывал неприятный ответ, что Августу стало смешно.
— Богатый, — ответил в итоге Дмитрий.
Август не выдержал и рассмеялся. Смеяться оказалось неприятно: грудная клетка тут же заболела сразу в нескольких местах. Причём Август был не уверен, что причина только в том, что его позвоночник уже неделю собирали по частям после стычки с Волковым.
Возможно, он просто слишком давно не смеялся.
— Вы очаровательны, Дмитрий, — заметил Август, все ещё улыбаясь, — Очаровательны в своей… Дипломатичности.
Дмитрий быстро отвернулся, но Август успел заметить, как покраснели его щеки.
— Но все же. Зачем вы сюда приходите? — спросил Август с искренней улыбкой, — Мы ведь даже не были толком знакомы.
Дмитрий несколько секунд думал, прежде чем вздохнуть и ответить:
— Мне принудительно выдали отпуск. Сказали, что после всего произошедшего, — Дмитрий сделал неопределённый пас рукой, — Я заслуживаю отдыха.
— И вы решили потратить свой отпуск на меня? — спросил Август, стараясь улыбаться так, чтобы в его словах невозможно было разглядеть недоверие, — Как трогательно.
Дмитрий, похоже, недоверие все же учуял. Он сложил руки на груди, отгораживаясь от Августа, и посмотрел серьёзно и устало:
— Да. Обычно свой отпуск я провожу с семьёй, но их невыносимо стало терпеть. Каждую секунду норовят уговорить меня уйти из полиции, как бы я не пытался это пресекать. Мы поругались вдрызг на третий же день. Так что проводить время тут, с вами, не худший вариант.
И странно, колко улыбнулся, отчего все его лицо стало похоже на гротескную карикатуру.
— Почему ваша семья так беспокоится, Дмитрий? — спросил Август, стараясь разглядеть в чужом лице хотя бы намек на истинные чувства, — Разве они не должны вами гордиться?
Дмитрий продолжал холодно улыбаться:
— Потому что меня чуть не нашпиговал пулями один из ваших дронов.
Черт. Август знал, что однажды они подойдут к этой теме, но надеялся, что до того времени успеет подготовить себя к мысли о возвращении к прежнему одиночеству.
Не вышло.
Август сглотнул ком, неожиданно вставший в горле, и попытался не то возразить, не то оправдаться:
— Дроны были взломаны Разумовским…
— Неужели? Всегда и во всем виноват злой-презлой Разумовский. А Волков с чьей помощью теракты устраивал? С ним руку тоже Разумовский жал, надеясь продать дроны подороже? Архипову тоже он шантажировал?
— Мне очень жаль…
— Да ну? Скажите это могилам тех, кто умер из-за вас тогда. Вас ничего не оправдывает.
Август захлопнул открывшийся было для протеста рот. Зубы неприятно клацнули друг об друга.
Они долго и напряжённо молчали. Тишина была тяжёлой, и казалось, она давит Августу на грудь, заставляя задыхаться и неловко ерзать под тонким пододеяльником. За один день слишком много приключений для несчастных рёбер: сначала смех, теперь это.
Было неприятно от самого себя и хотелось как-то нарушить эту давящую тишину. Сказать хоть что-то.
— Знаете, — произнёс Август негромко, но в тишине его слова казались оглушительными, — В фильмах у больных всегда стоит что-то от близких на тумбочке. Я никогда не задумывался, что… Что когда я буду, — Августу вдруг стало сложно говорить; в носу защипало, как от морской соли, — Впрочем, неважно.
Дмитрий промолчал, не сделав ни единой попытки его убедить. Попытка разрядить обстановку оказалась провальной и жалкой. Август не смотрел на чужое лицо, боясь столкнуться с брезгливостью.
Август успел забыть главное правило, которое всегда повторял ему отец.
Необходимо всегда понимать, чего ты стоишь.
Как показали последние события, стоил он не так уж и много.
В тот день они больше не говорили. Дмитрий ещё полчаса сидел в палате, отвернувшись от Августа, будто белая стена была самым интересным зрелищем на свете. После чего так же молча встал, кинул на Августа вопросительный взгляд, мол, нужно что? Августу ничего нужно не было. И Дмитрий ушёл, тихо прикрыв за собой дверь.
Август в тот день долго не мог заснуть. А когда наконец провалился в тяжелый, фантасмагоричный сон, его всю ночь преследовали стекла очков и грустные голубые глаза.
Когда Август проснулся, первым делом повернул голову набок, надеясь увидеть Дмитрия на его прежнем месте.
Но в палате никого не было. Только больничный стул, на котором ещё вчера сидел Дмитрий, скромно стоял в дальнем углу, словно был давно там всеми забыт.
Август глубоко, громко вздохнул, чувствуя, как неприятно бьется в горле сердце. Черт возьми.
Он снова лёг на подушки, прикрыв глаза и надеясь поскорее заснуть. Но спустя пару секунд до мозга наконец дошло увиденное и он подорвался с места так резко, что все тело вспыхнуло болью, и уставился на прикроватную тумбочку.
На ней стояли… Цветы. Красивые розовые пионы, лепестки которых тихо шевелились на теплом ветерке из окна, стояли в скромной стеклянной вазе, делая вид, что всегда тут и были. А рядом с цветами лежал свернутый вчетверо лист бумаги.
Август схватил лист так быстро, что у него потемнело в глазах, и развернул его.
Это оказался рисунок. На бумаге простым карандашом был изображён Август, спокойно спящий в отвратительно-белых больничных подушках. Точными выверенными линиями был обозначен его профиль, закрытые глаза и вздымающаяся на вдохе грудь. Август завороженно провел пальцем по бумаге, пачкая подушечку в темном грифеле.
Внизу под портретом было написано: "
Прости, что обидел. Мне не стоило так говорить". И ниже подпись: "
Д.Д".
Август никому не признается, что прижимал бумагу к лицу, пытаясь почувствовать на ней оставшееся тепло чужих рук, а на ночь спрятал рисунок под подушку, словно кто-то мог его украсть.
Встретились они лично только на следующий день. Дмитрий пришёл ближе к вечеру, чем-то загруженный и сильно уставший. Между бровями снова залегла мрачная складка, а бежевая рубашка была даже более мятой, чем обычно, что казалось чудом.
Он не сразу заметил, что Август не спит. Смазанными движениями подвинул стул из угла обратно к кровати, устало провел ладонью по лицу, и только после перехватил чужой внимательный взгляд.
— Здравствуйте, — сказал он и несмело улыбнулся, — Как ваше самочувствие?
— Уже лучше, — сказал Август, заглядывая ему в глаза, и хитро улыбнулся, — И, Бога ради, давайте на "ты". Вы все равно уже обращались так ко мне в письме.
Дмитрий смутился:
— Я вообще-то спешил! У меня не было времени на продумывание слов!
Август продолжал улыбаться:
— И куда же ты так спешил? — спросил он на пробу, но, не дождавшись протеста, продолжил, — Или долг даже в отпуске зовёт?
Дима снова нахмурился и тяжело вздохнул. Губы сжались в суровую линию:
— У Игоря начался суд, — сказал он спокойно, без тени былого упрека, но у Августа все равно сжалось сердце, — Мы с Юлей носимся, стараемся все успеть, но пока не получается.
Дима устало провел рукой по и так взъерошенным волосам. Августу очень захотелось поцеловать его в макушку.
— Почему не получается? — спросил Август, стараясь звучать рассудительно.
Дима снова вздохнул:
— Слышали про Фомина?
Август слышал, но не мог вспомнить, где. Многие русские фамилии для него до сих пор звучали на один лад, и за жалкие несколько дней в Петербурге он успел перезнакомиться со столь многими, что большинство имен стирались из памяти.
Думать о том, что, сложись все иначе, он бы лежал совсем один в стерильной белой палате и не знал бы даже Диминого имени не хотелось.
— Какой-то адвокат? — предположил Август.
— Да, — ответил Дима устало, складывая руки на металлический край койки, — Лучший в городе. Мы никак не можем выбить окно в его расписании. Юлька говорит, что он просто не хочет браться за дело Игоря.
Август вскинул бровь, показывая сомнение.
— Вот, я тоже так думаю, — словно ободренный этим небольшим жестом, Дима продолжил чуть живее, — Мы с ней собрали большую сумму. Уверен, такой человек, как Фомин, готов и душу продать за пачку пятитысячных. Но пока он отказывается нас даже слушать.
Дима, словно уже не мог держать ровно спину, упал лбом на сложенные на бортике койки руки. Август несколько секунд смотрел на него, слушая чужое тихое дыхание, а после, осмелев, положил ему на голову свою ладонь, легонько поглаживая волосы. Тихое дыхание на секунду сбилось, но быстро возобновилось, с каждой секундой становясь все глубже и медленнее. Август, чувствуя кружащую голову вседозволенность, гладил чужие волосы, зарывался пальцами в пряди, массировал кожу подушечками пальцев.
Было так тепло и уютно, как не было очень давно. Наверное, с детства. С тех пор, как его кости заменил экзоскелет, а мать перестала целовать его в лоб за мелкие детские достижения.
В один момент Август, воровато оглянувшись, будто кто-то мог подсматривать за ними из окна, и наклонился вперёд. Позвоночник тут же заскрипел, простреливая болью в голову, но Август позволил себе лишь один тихий вздох боли. Согнувшись, он уткнулся носом в чужие волосы, глубоко вдыхая. Дима невероятно пах улицей, каким-то химическим шампунем и теплом.
За окном медленно садилось солнце, а Август сидел в одной позе, не обращая внимания на боль, и баюкал в руках чужую уставшую голову. И не было на свете ничего правильнее.
А адвоката он сам обязательно оплатит.
Сразу после того, как сможет оторваться от мягких светлых волос.
