время придет, мы окажемся рядом

Игорь вчитывается в старый рапорт, откусывая большой кусок шавермы и параллельно предпринимая попытку сделать вид, что монолог Дубина, зачитывающего по памяти биографию Хольта-младшего с первого доступного в интернете момента жизни, хоть каплю его интересует, но все же не выдерживает и перебивает посреди предложения. — Да какая разница, если его денег хватит, чтобы нас с тобой купить, по частям продать, выкупить обратно и еще и собрать воедино. Дима застывает, ошарашенный прерыванием его речи, но быстро находится, хотя друг уже отвлекается, перелистывая страницу за страницей и запивая перекус. — Ну, мне всё-таки кажется, что он выглядит одиноко, может нужно ему помочь. Игорь с округлившимися до масштаба пяти рублёвой монеты, глазами, давится водой, закашливаясь, и Дубин в моменте — совершенно неловком и неудобном — решает, что кофе не помешает никому из них. Жалюзи плотно закрыты в кабинете полковника, по отделу, как в игре в деревянных солдатиков, расставлены тридцать три богатыря, все красавцы молодые, великаны удалые, все равны, как на подбор, а значит, что в отделе сегодня дядька Черномор. Группа без полосатых купальников, не белые воротнички, смотрят на него равнодушно, едва ли не с презрением: всё выдрессировано в лучших традициях ван дер Хольтов. Дима, проходя мимо них, невольно ссутуливается, стараясь на фоне киношных громил не терять чувство собственного достоинства; как будто это он является приспешником преступной шайки оружейного магната, а не наоборот. — Добрый вечер. Распрямить спину, вытянувшись по струнке, заставляет чужая рука, со спины мягко ложащаяся ему на плечо и тут же пропускающая короткий заряд тока. Достаточно короткий, чтобы Дубин в ту же секунду, когда неразборчивый горячий шепот с акцентом обдал его кожу на шее, дернулся, проливая напиток себе на рукав и внезапного собеседника. — Что это? — Кофе. Был. — Это не было кофе, — делает паузу, не выдавая раздражение ни единой нотой, — Д'имитрий Евгенъев'ич. И, as i can see and as i can judge, быть им не могло и не будет. Не желаете ли отведать... — Не мог. — Что? Свет в здании отрубает, как по щелчку пальцев. — Мужской род, кофе. Кофе не мог быть, мистер Хольт, — выдает на одном дыхании. Помощь! Дмитрий мать его Тереза Дубин. Да по мнению Грома, единственная помощь, которая Хольту нужна, это кулаком по морде съездить для очеловечивания повелителя overpriced бытовой техники. Если бы Зевс половину Олимпа не перетрахал, мир бы не приобрел столько ценных шедевров литературы и искусства. А вот если Хольт, то вальяжно обхаживающий неприступную Деву генеральшу, то шатающийся вокруг Дубина, не перетрахает половину отдела (хотя, право, ему это не то чтобы было нужно или интересно), то мир ничего не потеряет, это уж абсолютно точно. Пусть на Авито покупателей потенциальных, которым совершенно некуда вложить пару миллиардов, охмуряет, а не томно строит глазки лейтенанту при исполнении. У кофемашины. Та самая кофемашина, которая секунду назад безбожно коротнула, приказывая жить долго и счастливо. Игорь резво вскакивает, намереваясь это "долго и счастливо" при исполнении несколько поумерить, пока его друг, все еще неловко стоящий с грязным разлитым стаканчиком в руке, не стал жертвой процесса, протекающего в ванной с включенным в розетку феном. — Чем противнее, тем быстрее проснешься! — коротко смеётся. — Давайте в другой раз, — находится он, тут же ретируясь с места преступления. — С людьми так же работает... — будто бы специально громко бурчит себе под нос Игорь, проходящий мимо. С этого и принято отсчитывать точку невозврата, потому что каждый раз Дубин будет мысленно возвращаться к каждому своему слову, брошенному в этом подобии диалога с мистером перфекционисто-идеалистом. С этого момента все заслуги и чины его стремительно обесцениваются им же самим, когда господин Хольт заявляется в участок, заваленный всеми сортами и купажами кофе. Шесть учебы на юриста и вы бариста. — Д'имитрий, — медленно начинает мужчина, томно понижая голос, из-за чего акцент непроизвольно выскакивает вперёд членораздельных звуков, — кофе и хороший кофе – это совершенно разные напитки. — Вы решили найти короткий путь к моему сердцу. — Дима усмехается, тут же понимая, что ляпнул. — Ой, то есть... Август бесцеремонно улыбается во все зубы и бескомпромиссно выдыхает. — Совершенно так. И коротко искрится, опираясь на Димин стол, на котором стоит древнейшей модели компьютер, подключенный к древнейшей модели розеток, связанных древнейшей моделью проводок. Здание мгновенно остаётся без света, и едва ли не самодовольное "Ой", вторящее Дубину, звучит громче и отчётливее всех стонов и цоканий сотрудников полиции, находящихся в отделе. Чем ярче эмоция — тем сильнее заряд. Старший команды личных врачей Хольта с максимально невозмутимым лицом долго подбирает нужные слова, но в итоге выдает правду бесцеремонно и просто, зная, что гонца, принесшего плохую весть, все равно ждет казнь. — Я не знаю, как вас еще не убило током, господин Хольт. Август немного ухмыляется в привычной манере, вальяжно откидываясь на кресле; на лбу выступает пот, но не у него. Дима подходит ближе, наклоняясь, чтобы быть на одном уровне с его лицом. — Уезжай в Амстердам, пожалуйста, ты сгораешь. Слова застревают в горле комом и выходят надрывом, как-то совсем бессильно и жалко для сотрудника полиции, который тащит на себе пол-отдела. Жалко для человека, который самонадеянно бросался под пули и лез в самое пекло, как привык, и только потом виновато вспоминал, что где-то развалившись в халате вальяжно лежит Август, работая над very important project, Август, рядом с которым его сердце бьется быстрее, а скелет того вырабатывает энергию в сотни раз активнее; которого он сам убивает и смерть которого не переживет. Но теперь нидерландец усмехается и аккуратно касается своим лбом чужого, из-за чего между ними сверкает маленькая искорка, вновь и вновь возвращающая к неумолимой истине и невозвратности времени. — In this case я хочу сгореть рядом с тобой. Он отстраняется, и, пока Дубин бегает взглядом по его темным, как неприглядный омут, глазам, подаётся вперёд, прикрывая веки и неспеша слепо тычась губами в уголки губ Димы, как беспомощный котенок, как тот Август, какого таким не увидит больше никто и никогда. Любишь — отпусти. Да, разумеется, верно, только никто не говорит о том, какой вес имеет жизнь без любви, имеет ли она вообще какой-то вес, а тем более для человека, впервые что-то человечное, любовь, почувствовавшего. Трудно убить любимого — сильно надо любить. — Это абсурд, вранье, череп, скелет, коса...— где-то на грани между обречённостью и воодушевленностью выдыхает Дубин. — Pardon? — Бродский. — Ах, Дима, сразу стало понятнее! — язвит в привычной манере, и на секунду Дубину кажется, что нескольких предыдущих часов и не было. Закрывает — Должен же быть какой-то смысл жить? Хольт играет бровями, пожимая уголками губ и смотрит куда-то сквозь него, прежде чем приблизиться в плотную к Дубину, выдыхая ему в губы. — Смысл жить в том, чтобы жить. Не говори мне, что будет дальше, я и так знаю. Голос Августа хриплый и придавливает к земле, заставляя остаться в положении глаза в глаза. Дмитрий размазывает большим пальцем руки кровь у губ, растирая ее по своему лицу, прежде чем понимает, что это его собственная. Она неторопливо льется у него изо рта, стекает по щекам, и надеть маску на лицо не помогает; это его кровь, не Августа, и она не возникла от сильного заряда, тем более не от внезапного рваного поцелуя, как тогда около участка, когда отрубилась проводка. Хольт — оружейный магнат; ему как никому другому должно было быть известно, что кровь порождает большую кровь, а то, что началось со смерти, смертью и закончится. Это его личное иммерсивное восстание машин; созданные породителем кровавых конфликтов дроны станут орудием даже в руках гуманистов. А дроны в руках чумного доктора стали перепрограммированы на весьма конкретное — убийство high priority персон. В здании никого не осталось: для ван дер Хольта снова опасен только он сам; иронично. — Время придет, мы окажемся рядом. Дима выдавливает из себя подобие улыбки, прежде чем безвольно закрыть глаза, и Август в безумии цепляется обессиленными руками за плечи лейтенанта, сжимая ткань формы. Губы холодеют, они перепачканы кровью, и целовать их для Августа оказывается не так приятно, как раньше, но эмоции душат, давят, стягивают удавку на шее и вдавливают позвоночник. Всю жизнь готовился к собственной смерти и даже не думал о том, чтобы успеть подготовиться к чьей-то еще. Никогда не думал о том, чтобы цепляться за жизнь, свою ли, чужую ли. Он укладывается рядом на жесткий холодный пол, устраивает одну руку на груди у Димы и пропускает весь скопившийся заряд тому через грудь, в надежде, что это заведет сердце так, как заводили бегущие по телу искорки в сумраке ночей. Август обессилено опускается, пока голубые огни на спине медленно выцветают, едва мерцая.