(Не) судьба

Его привезли издалека. Странный был выбор: не взрастить на месте своего, родного, с молоком матери впитавшего дух, сквозь разбитые коленки пропитавшегося пылью, под опущенными веками видящего белые стены, — а притащить чужого мальчишку. И не гостя будто, не воспитанника — раба: через горный хребет гнать босиком, так что к вечеру первого дня на ступнях не остаётся живого места; как завтра идти — завтра и станет ясно, а пока — бинтоваться и спать под чёрным звёздным небом. Его привезли издалека — и никто, конечно, не знал, что́ ему на судьбе написано. Просто мальчишка, просто маленький жрец Паладайна — поглядим, что из него вырастет. Ему тоже было интересно поглядеть. Его учили служить, забыв о себе, быть не сосудом, не пустым вместилищем, но зеркалом, отражающим божественный свет. И когда Паладайн откликался на молитвы, он думал, что готов снова три дня бродить босиком по горам, лишь бы голос, говоривший с ним, не смолкал. Его учили смирять грешную плоть. «Обычные люди, — говорили ему, — могут оступиться; но затем они поднимают глаза на тебя, жреца, и они должны видеть, как выглядит истинно чистая, праведная жизнь, где не плоть властвует над духом, но дух — над плотью. Да, плоть — вместилище для духа, и потому нельзя о ней забывать; но и ставить её выше всего неверно». Не было для него любви большей, чем Паладайн, так что не было и сомнений в том, что тело нужно, чтобы чтить своего бога, молиться от имени всех людей; а затем, когда стало ясно, что́ написано ему на судьбе, — чтобы здесь, в человеческом мире, вести за собой свою паству. Он отказался от имени — оно лишь мешало помнить, зачем его когда-то сюда привезли. Король-Жрец — нужно ли ему больше, смеет ли он большего желать?.. Он не смел. Но потом... Потом, потом, потом — когда утекло много воды, когда город вырос, стал ещё белее, ещё роднее, словно и не было никогда другой родины... Потом появился он — эльфийский мальчишка, по-хулигански изворотливый, глазами хлопающий невиннее ягнёнка, с улыбкой, в уголках которой таилась хищная тьма. Возраста он был вовсе не мальчишеского, но все вокруг звали его так, цедили презрительно: «Мальчишка!» — и он стал звать так же. И он, отринувший все недостаточно чистые желания и мечты, скрывший имя за титулом, посвятивший свою жизнь богу, — он вспомнил, что был и остаётся человеком. Лучше бы не вспоминал. Ведь если он человек, значит, он может спуститься к своей пастве, слиться с ней, увидеть в ней не тех, кто приходит на проповедь, а тех, кто смеётся, закусывает губу, поправляет выбившуюся из причёски прядь, двигается плавно, словно танцуя и сливаясь с тенью. Как, например, тот эльфийский мальчишка с невинными глазами и хищной улыбкой, к которому он как Король-Жрец должен присматриваться особенно внимательно — и которым он как человек беспечно любуется. Не для этого его сюда везли, не для этого учили и воспитывали, не для этого он босиком ходил по горам и был готов ходить снова и снова, лишь бы продолжать слышать Паладайна. Не для того, чтобы ночами, закрывая глаза, видеть взгляд эльфийского мальчишки из-под опущенных век — взгляд, от которого бросает в дрожь. Он погрузился в молитвы — от заката до рассвета стоял не шевелясь, только губами двигал, шепча под нос, самому себе напоминая: ты в первую очередь Король-Жрец, ты не имеешь права на чувства, ты не можешь показать слабость ни перед паствой, ни перед богом. Если бы можно было выдрать из себя человеческий кусок — с мясом, кровью и болью, — он бы выдрал не колеблясь. Вместо этого он узнал, что эльфийского мальчишку зовут Даламаром. И следующей ночью, привычно приготовившись молиться вместо сна, подумал: «Я ведь могу с ним сблизиться — как жрец, не больше? Узнать, что привело его в Истар; спросить, почему... почему мне чудится, что в его улыбке гораздо больше Тьмы, нежели Света?» Возможно, в тот миг, когда он допустил эту мысль, Паладайн от него отвернулся — потому что можно обмануть себя, но не бога. В тот миг, впрочем, ему было всё равно. И когда они с Даламаром остались наедине, когда Даламар в знак покорности коснулся губами его руки — тогда, страшно сказать, он вовсе про бога не думал. И следующие несколько дней, когда он думал вовсе не про бога, были самыми счастливыми днями в его жизни — такими же, как день, когда он впервые услышал голос Паладайна. Никто не посмел бы назвать его грешником — он так назвал себя сам, придя молиться о прощении. Он думал, что раз рождён человеком, то, как все люди, имеет право оступиться, а после искупить вину молитвой. Но он забыл, что, кому много дано, с того много и спросится. Кто назвался Королём-Жрецом, тот не имеет права на ошибку. Мог ли он признаться пастве, что больше не слышит Паладайна? Мог ли он признаться в этом самому себе?.. Даламару говорить не пришлось — он, проницательный эльфийский мальчишка, всё понял по взгляду, по холодным пальцам, по каменному, словно этот прекрасный белый город, лицу. И кивнул: не волнуйтесь, мол, я вас не выдам, я сам — не то чтобы Свет и не то чтобы честность, мне ли выдавать? Было ли это написано ему на судьбе — оказаться ближе всех к богу, чтобы по собственной глупости, не сумев отказаться от человеческих желаний, скатиться в самый низ, пересчитав спиной все ступени? Променять возможность слышать бога на возможность целовать эльфийского мальчишку с невинными глазами и хитрой улыбкой. Проводить ночи не в молитвах, а — совсем по-человечески — в постели, и вовсе не в одиночестве. Было ли это его судьбой — или огромной, непоправимой ошибкой? Стоило ли оно того? Знал только Паладайн — навек замолчавший.