Давно забытые слова

"Это Сережа?"       Мысль, которая мельком пронеслась в голове Олега, когда он впервые увидел Разумовского в смирительной рубашке, с растрепанными, засаленными волосами, что все также струились медью по плечам и потухшие, совершенно безжизненные глаза, бездумно смотрящие в мягкую обивку больничной палаты, а синяки, глубоко залегшие под нижними веками, оттеняли мертвецки бледную кожу. Вид был жалким.       Олег забрал его из этого омерзительного, возвышающегося на острове царственной Невы, места. Разуму лучше не становилось ни в одном из смыслов. Тусклые, некогда бывшие ярче самого ясного летнего неба, глаза с опаской следили за ним всякий раз, когда он подходил ближе, чем на метр. Глаза… Теперь Волков мог сравнить их лишь со стесанными камнями, проигравшими бой бурным рекам вод. Вод Невы.       Сережа практически не ел. Сначала Олег просто накладывал две порции и буквально за руку вел парня на кухню, усаживая напротив. Не наседал, просто ел, периодически смотря на Разумовского, и надеялся, что тот сам начнет потреблять какую-либо пищу, да и в целом приходить к нормальной жизни, но нет. Прошло три дня, а Сережа так и не прикасался к еде, на что Волков только тяжко вздыхал, роняя голову на сложенные на столе руки. Сердце тосковало по тому беззаботному мальчишке из приюта.       В черепной коробке не вертелась ни одна мысль, которая бы хоть как-то помогла сдвинуться с мертвой точки. Ровная пустота и чертовы бледно-голубы глаза напротив!       Олег начал кормить Сережу с ложки, как маленького ребенка, на что тот, лишь брыкался, то и дело пытаясь укусить друга за палец. И все сопровождалось гробовой тишиной. Разумовский совершенно не говорил. Транквилизаторы и одиночная камера сделали свое дело. Ни единого слова за неделю, что они находились в дали от цивилизации, в каком-то потрепанном жизнью доме. Но сейчас дом не имел значения. Олег просто хотел снова услышать Сережу.       Спустя еще неделю Разумовский стал выходить на улицу. В этой местности они были в относительной безопасности, да и Олег бы не посмел запретить делать что-либо другу, пока, наблюдая из окна, он мог увидеть легкую тень, хоть и вымученной, редкой, но улыбки. Кажется, зелень цветущих по весне деревьев действительно вдыхала в него капельку жизни. Волков просто наслаждался хотя бы этими моментами спокойствия. Иллюзией на полностью восстановившегося Сережу в футболке на пару размеров больше него самого, которую ему отдал Олег, за неимением выбора и домашних штанах.       Сережа нервно ворочается и периодически хнычет во сне, сжимая слабыми пальцами белую простынь. Волков смотрит на это и боится даже прикоснутся к хрупкому телу, чтобы, не дай Бог, не причинить еще большего дискомфорта другу. Переступая через себя, он тихо опускается на кровать, устраивая голову Разумовского у себя на коленях, и мягко поглаживает по волосам. Тот жмется к Олегу, обхватывая за торс руками, и цепляется так сильно, словно к теплой печке посреди ледяной пустыни, а у Волкова от этой картины сердце жмется и наливается ненавистью ко всему тому, что пришлось пережить его солнцу.       Если Сережа прикажет, он разорвет каждого, на кого падет его слабая ручка. Он будет вгрызаться в глотки. Ему есть за кого.

***

      Олег сидит на диване, не торопясь читая какую-то книжку из русской классики, которая была куплена еще в Советском Союзе за тридцать шесть копеек. Здесь это было практически единственным развлечением, которое мог позволить себе парень, кроме, разумеется, готовки и уборки, но дом уже сверкал чистотой, от чего проходится в сотый по отполированной поверхности влажной тряпкой удовольствия не доставляло. Да и еды было наготовлено на три недели вперед, что в холодильник уже не входило.       Сережа сидел где-то чуть поодаль в кресле с прижатыми к груди ногами и тоже что-то читал. Он, спустя три недели, наконец-то начал подавать признаки заинтересованности в реальном мире от чего Олегу безусловно на душе становилось легче. Не все потеряно.       День сегодня был теплым и солнечные зайчики то и дело прыгали по страницам книжки, раздражая тем самым Сережу, а может, и Птицу в нем. Спустя еще пару таких ярких наглых поползновений Разум плюнул на это кресло и спешно прошел к дивану, садясь за один из его подлокотников, на который опирался Олег, тем самым скрываясь в небольшой тени от возвышающегося силуэта друга. За действием скрытно наблюдал Волков, не веря своим глазам. Сережа сам подошел к нему без какой-либо опаски и просто сел рядом? Ну, хоть и на пол сбоку, ладно.       Комната снова погрузилась в тишину, изредка нарушаемую шорохом перелистывания старых желтых страниц. Теперь, пока рыжая макушка сидела впервые за последний месяц так рядом, что маячила на горизонте периферического зрения, на книге стало сосредотачиваться совсем сложно. Все мысли снова занимала медная копна волос, струящаяся с плеч некогда веселого, жизнерадостного Разумовского с такой светлой улыбкой, что из-под ног уходила земля и ее место занимала раскаленная лава, то и дело опаляющая лицо горячими волнами.       Олег совершенно точно капитулировал перед любыми выходками Сережи. Сделав все, о чем его попросят, он вернется к другу и чуть ли не попросит погладить по голове за то, какой он хороший. У Волкова действительно были повадки волка, которого приручили и обогрели, как бы иронично это не звучало.       На свисавшей с подлокотника руке вдруг появилось чужое тепло. Олег вынырнул из своих мыслей и резко замер, не в силах прерывать действие. Разумовский, будучи все еще сильно увлеченный чтением взял его ладонь и положил себе на макушку. У Волкова кончики пальцев начало колоть, словно маленькими иголочками от такой внезапной близости, а сердце зашлось в бешенном ритме.       Сережа. Его Сережа взял его за руку. Сам. Не по прихоти самого Олега, когда они шли есть, а просто потому что сам так захотел.       Олег боялся сделать лишнее движение, чтобы ни в коем случае не спугнуть друга. Волков всегда думал, что читает Разумовского, как открытую книгу, даже не смотря на все его замашки гения. Много лет в приюте все же сделали свое дело. Но сейчас Олег не знал ничего. Абсолютно. В голове была пустота, то и дело прерывающаяся мелким взглядом на Сережу, чтобы убедиться, что это не сон.       Немного так посидев, Волков решился на некоторые действия. Словно на пробу, он мягко провел ладонью, зарываясь погорячевшими от волнения пальцами в копну рыжих непослушных волос, что то и дело лезли другу в глаза, пока он наклонялся над книгой и портил себе осанку окончательно. Раньше Олег часто делал ему замечания в университете, когда Разумовский в позе креветки мог часами выписывать какой-то код, пока не засыпал прямо за столом. Сережа же на это всегда лишь тепло улыбался и для приличия распрямлялся ровно минуты на три, после чего обратно прижимал ногу к себе и укладывался на нее подбородком. На него было просто невозможно злиться.       От приятного копошения в волосах по рукам Сережи сразу пошли мурашки, будоража все нутро. Разумовский чуть отклонился назад, по-кошачьи ластясь к чужой руке. У Олега внутри все взрывалось бомбами, которые он, кажется, сам заложил еще в тот момент, когда первый раз завел диалог с другом в приюте. И он нисколько не жалел.       Волков полностью отложил книгу, сосредотачиваясь на мягком поглаживании рыжих волос, что так и струились сквозь пальцы, норовясь запутаться от таких действий. Только какая-то неосязаемая стенка ограждала Разумовского от того, чтобы сейчас замурчать, полностью уподобляясь котам.       Сережа снова взял руку друга в свои, опуская ниже, заставляя тем самым Волкова полностью повернуться к нему и немного наклониться с дивана. Сначала он долго всматривался во всякие мнимые линии жизни, как-то в приюте девочки силком заполучили его ладонь и "начали читать будущее". Разумовский в это никогда не верил. Сейчас почему-то снова захотелось погадать на этой мозолистой руке с многочисленными шрамами от взрывов и ранений на военных заданиях.       Тишина резала слух. В комнате были два человека, которые знали друг друга от корки до корки, но так и не обронились ни словом за три недели. Волков просто всегда ждал момента, что Серый сам сможет завязать диалог, как он это всегда делал.       Сережа поднял голову вверх, и Олег столкнулся с синевой глаз. Тех самых, что он запомнил при их последней встрече! Тот же сногсшибательный аквамариновый отлив расходился от радужки, не идя в сравнение с той серой пустотой неделями ранее. Губы приоткрылись нерешительно, словно он забыл все слова на свете, но все же произнес, спустя пару секунд: — Волч, сделай мне окрошку.