Никто не верил в меня более, чем ты

В детском доме перед отходом ко сну им каждый день читали Библию. Мало кто из воспитанников действительно слушал монотонный голос воспитательницы, зачитывающий невозможные для детского уха пассажи. Возможно, именно поэтому предпочтение отдавалось именно Библии, — со скуки дети моментально засыпали. А Серёжа Разумовский смотрел в потолок и слушал, затаив дыхание. Слушал про грех и милосердие, про раскаяние и про веру. И, конечно, про чудо. Про самое великое и невообразимое. Серёже хотелось думать, что, если ты действительно во что-то или в кого-то веришь, то в твоей жизни обязательно случится чудо. Что если очень сильно верить, можно сделать что угодно. Даже вернуть человека к жизни. Всю свою жизнь Серёжа верил в Олега. И вера его была сильнее, чем у той самой воспитательницы, которая читала им Библию, или чем у большинства прихожан храма, который виднелся из окон их первой съемной квартиры на самой окраине Приморского района. Верил так сильно, что иногда самому становилось не по себе. И чудо действительно случилось. Жаль только, что после череды ужасных обстоятельств. Только тогда, когда не осталось ни надежды, ни сил, ни воли. Когда не осталось ничего и никого. Первое, что Разумовский почувствовал после своей смерти, — холод. Ему в целом всегда было холодно, даже в самую жаркую погоду. Давным-давно, еще до того, как вся жизнь пошла под откос, Олег со своей первой зарплаты даже купил ему перчатки, потому что вечно дёргался от ледяных прикосновений Серёжи. Интересно, где сейчас были эти перчатки? В руинах офиса «Вместе»? В ящике для вещественных доказательств, рядом со старой футболкой и договорами на приобретение оружия? А, может, спрятано в одном из ящиков доктора Рубинштейна как запасной метод экспериментальной стрессовой терапии? В любом случае, Серёжа бы сейчас от них не отказался… Однако, раз ему было холодно, значит, он был жив. Он не знал, радоваться ему или плакать. После покалывания в пальцах Серёжа почувствовал тошнотворно стерильный запах медикаментов, оттененный ядовитым кровяным железом в воздухе. Боли не было, — видимо, его напичкали обезболивающими еще хуже, чем транквилизаторами в психиатричке. Серёжа медленно открыл глаза и попытался сфокусироваться на своем окружении через слипшиеся ресницы, хотя писк сердечного монитора мешал ему сосредоточиться. На него смотрели безликие светлые стены без окон. Не будь сознание Серёжи таким спутанным, его бы точно одолел приступ клаустрофобии. Его компанией служили какие-то металлические машины, которые поддерживали в измученном теле жизнь. Они издавали тихий электрический гул, который напомнил Разумовскому шум в серверной «Вместе». Напомнил о доме. И об Олеге… Серёжа взглянул чуть правее, и увидел молодую медсестру. Это была темноволосая девушка с усталыми глазами. Форма у нее была странная, серая… кажется, на ней был какой-то логотип, но глаза Разумовского с трудом могли что-либо различить. Медсестра с выученной заботливостью меняла ему капельницу, напевая себе под нос какую-то незамысловатую песенку. Но кроме медсестры в комнате был кто-то еще… Серёжа медленно перевел уставший взгляд за ее спину. В ту же секунду машина стала пищать пронзительнее и чаще. Из легких Сережи будто резко выбили весь воздух. За спиной медсестры стоял Олег. Он был одет в ту самую чёрную броню, в которой Серёжа видел его в последний раз. В броне зияло несколько отверстий от пуль. В свете флуоресцентных ламп блестела запекшаяся кровь на мочке правого уха. На его лице было хладнокровное спокойствие. — О…лег? — хрипло прошептал Серёжа. На звук его голоса медсестра тут же ойкнула. Краем глаза Серёжа увидел, как она засуетилась, но что конкретно она делала, он не понял, — все остатки внимания были направлены на фигуру Олега. Глаза Разумовского невольно наполнились слезами. Олег пришёл спасти его из очередного кошмара. Ему больше не будет холодно и страшно, он заберёт его, Серёже было даже не так важно, куда, — пусть даже в ад, лишь бы больше не бросал и никогда не отпускал… Олег нахмурился и бросил косой взгляд на медсестру. В его глазах сверкнуло что-то нечеловеческое. Нет. Нет-нет-нет. Только не это. Серёжа попытался дёрнуться, выгнать медсестру из помещения, хоть как-то её предупредить, но его буквально придавило к кушетке. Он не мог пошевелить ничем, кроме глаз, которые лихорадочно наблюдали за тем, как взгляд Олега наливается янтарём, как на его лице расползается чудовищная нечеловеческая улыбка, а на стене появляется тень широких крыльев. Разумовский зажмурился в надежде на то, что это очередная галлюцинация или просто дурной сон. Но, открыв глаза, он увидел, как он сам вонзает в грудь несчастной медсестры металлические ножницы, пока та нажимает тревожную кнопку… В горле застрял сдавленный крик. Обмякшее тело упало на темно-серый кафель, и Серёжа в ужасе наблюдал, как по полу расползается темное пятно чужой крови. Крови, которая теперь была на его руках. Руки лихорадочно тряслись. Ноги подкашивались. Он стоял посреди больничного помещения и считал секунды до того, как его вновь скрутят, вырубят и отправят обратно в психиатричку. — Хватит уже страдать, — раздался в голове язвительный голос. — Тебе никто не поможет, кроме себя, слышишь?! Кроме меня. Дверь с грохотом распахнулась. Его тут же грубо схватили и с силой прижали к кровати. Серёжа зажмурился и постарался не вырываться — по опыту, если сопротивляться, сделают еще больнее. К лицу прижали маску, которая все это время помогала ему дышать. Но, кажется, сейчас она была необходима для того, чтобы вырубить его максимально гуманным способом. Последнее, что Серёжа чувствовал, пока от него ускользало сознание, — как по щекам стекают горячие слёзы. Смерть была бы лучше, чем этот кошмар. *** В автозаке было душно, несло потом, кровью и мерзким, дешевым одеколоном. Кажется, это воняло от одного из спецназовцев. Олег чувствовал себя странно. Без груза оружия и бронежилета тело было слишком лёгким. На шею ему повесили какой-то дурацкий ошейник, а руки сковали новороченными наручниками. Нашкодивший пёс или наёмник со стажем — понятно было не сразу. Впереди было много-много разговоров и допросов, следственный изолятор, суд, а потом уже тюрьма… Ничего, не было тюрем, из которых нельзя было бы выбраться. Нужно просто поднять пару контактов, подкупить надзирателей, все скоординировать… А потом обязательно мотнуться за Серёжкой и уехать в закат. Олег дал себе волю пару минут не думать о возможном плане побега. Мысли всё равно сами устремлялись в другую сторону. Серёжа… как же ему его не хватало. За этот год в Питере они виделись чудовищно мало, настолько, что это было даже нечестно. Толком не поговорили, не объяснились… времени не было. Да и, к тому же, Разумовский был в таком состоянии, которое не предполагало бесед. Олег сжал кулаки. А ведь он так и не убил грёбаного мента, который искалечил Серёже жизнь. Который бессовестно избил его, беззащитного и несчастного. Сука, этот же мент еще Олега и вырубил, и посадил в автозак. Или это этот иностранец с ебанцой его вырубил? В любом случае… Позорище, Волков. Просто пиздец. Ничего страшного. Еще убьёт. Медленно и мучительно. Если Серёжа того захочет, конечно. Он ради него убьёт кого угодно. Весь мир сравняет с землёй, если нужно. Фантазии у Волкова особо не было, зато память у него была прекрасная, особенно если речь шла про что-то действительно важное. Вот и сейчас он думал про то, каким только-только видел Серёжу. Замученный и несчастный, с кровоподтеками и ссадинами на лице, но какой красивый… Всегда самый красивый. Олег с мечтательной полуулыбкой глядел в стену автозака, отдающую мерзкой ржавчиной. Он бы так и провел всю поездку, вспоминая светлые пятнышки на серёжкиных руках, но тут его внимание привлек тихий разговор сопровождавших его спецназовцев. — …А Гром-то живой? — Да вроде как да… а этот, кажется, всё. Отмучился. Он же вроде в психушке лечился. Не долечили, видимо. Стоп. — Да ты чё?! Разумовского убили? Что? — Походу. Не удивлюсь, если его убил этот… Олег не дал уроду в форме, который перевёл на него взгляд, закончить. Это было даже милосердно — благодаря Волкову его последняя фраза не стала самой большой глупостью, которую он произносил за всю свою жизнь. По венам электрическим разрядом пробежал адреналин. Пелена ярости и отчаяния застилала Олегу глаза. Фазу с «отрицанием» пришлось отложить на потом. Сейчас было место только гневу и расплате. План побега оказался неожиданно прост. Олег даже не успел его продумать и сразу перешел к действиям. Через несколько минут все, кто находились в автозаке, были мертвы. Тела их были изуродованы ударами и исполосованы армейским ножом, принадлежавшим одному из безликих спецназовцев. Табельное оружие валялось где-то на обочине, на которой они и остановились, когда водитель, по очевидным причинам, потерял управление. По меркам Олега, это была чудовищно грязная работа. Полная противоположность алгоритму, выверенному годами жестоких и расчетливых убийств. Жуткое месиво. Но ему было все равно. Он думал лишь об одном. Что его жизнь за одно мгновение стала пустой и бессмысленной. *** Хоть Олег Волков был одним из самых разыскиваемых людей в Петербурге, узнать его сейчас, несмотря на то, что его лицо буквально на днях было на всех экранах города, было бы очень сложно. Он, конечно, старался не светиться, носил черную маску, прятал лицо под капюшоном, но всё же выделяло, вернее, прятало его не это. На его лице теперь все время лежала тень — и это было не из-за почти угольно-черных мешков под глазами, не из-за вновь отросшей неаккуратной бороды, которую Серёжа явно бы не оценил, а из-за холодного и полного гневной скорби взгляда. В его голове сейчас была только одна мысль — отомстить за Серёжу. Сделать так, чтобы всю боль, через которую ему пришлось пройти, его обидчики почувствовали втройне. Чтобы каждый из них молил не о пощаде, а о смерти, потому что жизнь была бы худшей альтернативой. Чтобы каждый пожалел о том, что родился. Может, тогда зияющая дыра в его душе стала бы чуточку меньше. Хотя это, конечно, было уже невозможно. После расправы над спецназовцами Олег вернулся в свое убежище, в полуподвальное помещение неподалёку от Фрунзенской, чтобы разработать самый изощренный план мести. Машинально обработал раны. Посмеялся про себя, что теперь ухо ему точно проколоть не судьба. Вспомнил про Серёжу, который в своё время пытался сподвигнуть его на это. Смеяться резко перехотелось. Сосредоточиться было невозможно ни на чём. Олег уселся перед монитором, полный намерения сию секунду разыскать контакты всех, кому после встречи с Волковым телефон никогда не понадобится, но сразу же вспомнил, как ещё год назад пришёл за этим же монитором в магазин, купил самый дорогой и всё думал, как бы Серёжа отреагировал на такую покупку. Рассмеялся бы, наверное, шутливо отругал, что не посоветовался. При мыслях о Разумовском в голове, как замученная старая пластинка, закрутился разговор спецназовцев. Олег зажмурился и потёр глаза, пытаясь отогнать дурные мысли. Потом он зачем-то полез смотреть новости. И в первом же заголовке увидел знакомую фамилию в контексте, которого всегда боялся больше всего на свете. Невидящим взглядом пробежался по тексту, по фотографиям, увидел свою собственную фамилию рядом с серёжкиной… Буквы перед глазами резко поплыли, а в горле встал предательский ком. Сперва Олег тихо, едва заметно всхлипнул. Как зверь, который попал в капкан, но пока что этого не понимает. А потом он громко и надрывно завыл. Обессиленно упал лицом в ладони и зарыдал. Он уже когда-то умирал, но это было в тысячи раз хуже смерти. Больнее, чем пуля, прямиком попавшая в сердце. Тяжелее, чем лезвие гильотины. Так плачут только люди, которые потеряли всё. Олег упорно отказывался верить, что теперь он был в их числе. *** Первой остановкой Олега стала психиатрическая лечебница, в которой его бедный Серёжа провел последний год. Из-за которой из его светлых глаз пропал тот очаровательный блеск, который много лет назад покорил Волкова и так и не отпустил. Вернее, не так, — первой остановкой Олега была квартира самого доктора Рубинштейна. В самом сердце Петроградки, с грёбаным консьержем (который Олега, разумеется, сдержать не смог), мраморной плиткой в парадной и отделанном деревом лифтом, в котором играла мерзкая безликая музыка. Дома Рубинштейна, предсказуемо, не оказалось, даже несмотря на то, что на дворе стояла глубокая ночь. Возможно, психиатр отдавал предпочтения особым ночным развлечениям, но Волков сразу отсёк эту мысль. Нет, этот урод явно знал, что его будут искать. Причем наверняка даже догадывался, кто. — Тварь хитрожопая, — угрюмо произнес Олег. Стоя посреди домашнего кабинета Рубинштейна, он смотрел на висящие на стенах регалии с автоматом наперевес. В Питере в ту ночь был дождь, и это было весьма кстати, потому что Олег со странным чувством удовлетворения оставил на персидском ковре тяжелые грязные следы. С не меньшим удовлетворением он разгромил рабочий кабинет мозгоправа. Многочисленные сертификаты, служившие украшением стен, валялись на полу, изорванные в клочья. Всё равно мёртвому человеку они уже больше не понадобятся. А вот уже наутро Олег отправился в лечебницу. Вошел с парадного входа, как к себе домой, перестрелял охранников, даже не удостоив их взглядом. Бодрым, уверенным шагом дошел до кабинета главврача, пытаясь не думать о том, как Серёжу истязали в этих же самых стенах. Софочка, секретарша Рубинштейна, сидела на скрипучем кресле в приемной, когда Олег, громко шаркая армейскими ботинками, открыл резные деревянные двери. Еще мгновение, и ей прямо в лицо уже смотрело дуло пистолета (Волков, все-таки, был воспитанным, — наводить на девушку автомат было уже чересчур). Софочка выглядела напуганной до полусмерти, но, кажется, совсем не была удивлена. — Вениамин Самуилович в командировке, — тоненьким голоском пролепетала она и сглотнула, вжимаясь в спинку кресла и поднимая руки в жесте капитуляции. Олег приподнял одну бровь. Ни одна другая мышца на его лице не дрогнула. — Он… попросил так сказать, если к нему придут п-посетители, — тяжело дыша, продолжила Софочка. По ее виску медленно скатилась капелька пота. — А если подумать? — Олег показательно щёлкнул предохранителем. Софочка подумала. Несколько мучительно долгих секунд она смотрела Олегу в глаза, а затем медленно опустила руки на стол и осторожно взяла чистый лист бумаги и ручку. — Он сегодня не п-принимает, — ответила она. Ручка аккуратно, незаметно и неслышно проскользила по листу. Олег подошел ближе и бесцеремонно взглянул на письменный стол. На странице красовалось незамысловато короткое «ХОЛЬТ». Олег усмехнулся и ободряюще кивнул девушке, которая вглядывалась в его лицо огромными умоляющими глазами. Что-то в ее взгляде напомнило ему… Волков дернул головой, смахивая навязчивые мысли. — Значит, я зайду к нему позже. А вам, — Олег провел заряженным пистолетом по воздуху, — советую найти новую работу. Мало ли что. Софочка ему ничего не ответила. Олег, в общем-то, этого и не ожидал. *** Офис компании «Хольт» встретил Олега с распростертыми объятиями — группкой охранников, которые вскоре валялись на залитых кровью мраморных полах — и с фейерверками — в виде растяжки на полу, которую Олег преспокойно перешагнул. В здании пахло дымом, озоном и химикатами. За холлом, который после вмешательства Олега Волкова стал самым настоящим полем боя, его ждал подозрительно пустующий коридор, ведущий к лифту со стеклянными дверями. Отчего-то у Волкова затрепетало сердце. Чувство, которое вдруг одолело его, было ему слишком знакомо. Оно не раз спасало его в душных каменных постройках, которые рушились на глазах, и в пустынных степях, в перестрелках и боях в рукопашную, в Сирии и в Петербурге. Надежда. Его вечный спутник. Почему-то Олегу казалось, что у надежды, будь она человеком, были бы рыжие волосы, голубые глаза и самые холодные в мире руки. На что он вдруг надеялся сейчас, сформулировать было сложно, но разве не было странным то, что Рубинштейн вдруг приехал к Хольту?… Что охранников на входе было как будто чересчур мало для международной организации, торгующей оружием? Всё это попахивало самой идиотской ловушкой в мире, и Волков шагал в нее с гордо поднятой головой и автоматом наперевес. Олег сглотнул и решительно направился к лифту. Он запомнил план этого офиса еще тогда, когда только начал готовить свою, вернее, птичкину операцию. На всякий случай. Как оказалось, не зря. Налево от лифта будет дверь на лестницу, а оттуда можно прочесать всё здание. Это будет долго, но ему уже некуда и не к кому спешить. Лифт, мимо которого Олегу так или иначе нужно было пройти, был приветливо открыт, как пасть голодного хищника. Волков бросил в него беглый взгляд — прямо напротив дверей было зеркало, сияющее кристальной чистотой. Олег остановился на несколько мгновений и устало посмотрел на себя впервые за эти несколько дней. Выглядел он так же, как себя чувствовал, — отвратительно. Заросшее лицо, впалые щеки, замученные, холодные глаза… Впрочем, кому сейчас это вообще было важно? Хорошо выглядеть ему хотелось только для Серёжи. Сейчас смысла в этом никакого не было. Олег поднялся на этаж выше. Он прочесывал каждую комнату в поисках Рубинштейна, но находил только пустующие офисы. Выключенные компьютеры, пыльные сухие цветы, чьи-то забытые туфли под столом, — призраки некогда бурлящей корпоративной жизни, которая всегда была до омерзения чужда Волкову (за исключением компании «Вместе», само собой). За ним — еще один этаж однотипных офисных помещений. И снова ни следа Рубинштейна. Олег поднялся выше. На четвертом этаже была одна-единственная дверь. Рядом с ручкой расположился железный кодовый замок. Волкову не хотелось думать, поэтому он просто в него выстрелил. Помогло. Олег слабо усмехнулся. Всё-таки, пистолет — это самый лучший ключ. За дверью располагались лаборатории. Застекленные помещения по обе стороны широкого коридора выглядели поживее, чем офисы ниже этажами, хотя людей в них тоже не было, — сплошь машины и механизмы. Несмотря на зловещую тишину, все приборы работали. В темных помещениях сияли компьютеры и еле слышно шумела электроника. Слабое дыхание процессоров наполняло помещение тихим гулом, как будто всё вокруг дышало. В дальнем конце остекленного коридора была одна-единственная железная дверь. Насчет нее у Волкова было очень плохое предчувствие. В таких местах никогда ничего не шло по плану. Олег приготовился к столкновению. Голова гудела от предвкушения скорого возмездия. Он осторожно подошел к двери и мягко дернул за ручку. Та легко поддалась и щелкнула. Помещение, в которое попал Олег, смутно напоминало приемную в дорогой больнице. Небольшая стойка, за которой сидела бы сотрудница в халатике, чуть дальше, позади стойки — очередная дверь, перед стойкой — кожаный диванчик, а на диванчике… — А, Олег Давидович! Я знал, что вы придете. Ждал вас, можно сказать. От ярости у Волкова зазвенело в ушах, а кровь гневно забурлила в жилах. Почему-то он ожидал обнаружить мозгоправа на последнем этаже, как злодея, восседающего над городом в своем роскошном пентхаусе. Но, нет, Рубинштейн был здесь, в добром здравии, с ехидным взглядом и лукавой улыбкой. Хоть убить грёбаного урода хотелось голыми руками, Олег схватился за пистолет и снял его с предохранителя. Оказавшись мишенью, Рубинштейн заметно дёрнулся. Руки у него задрожали. Но он продолжил преспокойно говорить: — Олег Давидович, а вы знаете, где вы находитесь? Волков ненавидел подобные игры разума, поэтому стиснул зубы и промолчал. Он не знал, почему медлил. Ему ведь ничего не стоило просто выстрелить заносчивому доктору в башку. — Вы находитесь в секретной лаборатории господина Хольта. Все инстинкты Волкова кричали ему убить хитрого психиатра. Но что-то в этом всём не складывалось. Единственной возможностью Олега узнать правду было выслушать его, как бы это ни было отвратительно и неправильно. — Вы спросите: как же вы так легко сюда проникли? А я вам отвечу: господин Хольт берет свои слова и действия назад и снова хотел бы с вами сотрудничать. Олег не смог сдержать удивленного смешка. Опустим это крайне странное в своей тупости предложение. Почему свое послание Хольт с какого-то хера передал через Рубинштейна? — Что же вы смеетесь? — попытался пристыдить его психиатр. — Он сожалеет, что ваше сотрудничество не сложилось, и уверен, что может загладить перед вами свою вину. Загладить вину?! Волков уже был на грани истерики. Что за грёбаный театр абсурда? Что здесь вообще происходит? — Олег Давидович. Вы еще не догадались? О чем, сука, он должен был догадаться?! Волков был окончательно и бесповоротно взбешен. Больше всего на свете он ненавидел, когда с ним разговаривали загадками. В стерильной тишине раздался выстрел. Первая пуля раздробила Рубинштейну колено. Раздался сдавленный крик боли, и Олег наконец испытал толику садистского блаженства. Его план воплощался в жизнь: еще немножко, и Рубинштейн будет слезно умолять его убить. Еще совсем чуть-чуть, и… За криком боли последовал глухой удар какого-то предмета об пол. Олег был так ослеплен своей ненавистью, что даже не заметил планшет, который Рубинштейн все это время держал в руках. Не сводя пистолет с психиатра, Волков бесцеремонно подобрал планшет, который как некстати упал экраном вниз. Перевернул его. И тут же чуть не выронил. … Бред. У него галлюцинации. Или он уже давно умер, а это — предсмертные конвульсии. Что за… На экране планшета шла прямая трансляция с камеры видеонаблюдения. В углу отображалось текущее время — 24 июня, 17:46. Камера была установлена в больничном помещении. Безликом, стерильном и пугающе неуютном. А на койке, замотанный ремнями, лежал Серёжка. Его лицо было еле различимо, — качество видео было не самым лучшим, — но Олег увидел на нем заживающие ссадины, которые оставил товарищ майор. Увидел медные волосы, растрепавшиеся по подушке от беспокойного сна. А главное, он увидел, что грудь Серёжи едва заметно вздымалась, хотя дышать под гнетом тугих ремней ему было явно очень тяжело. Олег не мог отвести взгляда от замыленного видео. Из легких резко выбили весь кислород, но он заставил себя дышать. Задыхаться было нельзя. Не сейчас, когда Серёжа вот здесь, совсем рядом, живой. — Он очень часто… про вас говорил, — вдруг раздался сдавленный голос Рубинштейна. — Даже… видел вас. Постоянно. Олег отчего-то застыл, как вкопанный. Грёбаный мозгоправ залез к нему в башку и обездвижил буквально за несколько слов. Серёжа… постоянно видел его? Но ведь он пришёл к нему всего один раз, да и тогда Разумовский явно был не в себе… Что?… В голову закрадывались самые страшные подозрения. Нет, этот Рубинштейн просто играет с ним, нельзя поддаваться на его уловки… «Возьми себя в руки. Тебе недостаточно того, что он уже натворил?» — Где он? — наконец произнес Олег сдавленным, хриплым голосом. Рубинштейн имел наглость самодовольно усмехнуться. — Тут, вроде, всего одна дверь. Как вы думаете? Следующая пуля попала Рубинштейну в шею, аккурат в сонную артерию. Ярко-красный фонтан украсил светлые стены небрежными брызгами. — Блять. Промахнулся, — поморщился Олег. Ему так хотелось, чтобы Рубинштейн еще помучился. Но это было уже неважно. Черт, ему уже абсолютно не было дела до этого урода. Горе-мститель. Птица был бы разочарован. Ничего, будет у него еще шанс высказаться. Олег ввалился в помещение, в которое вела, как он узнал благодаря язвительному комментарию психиатра, та самая единственная дверь. Флуоресцентные лампы ударили в глаза, и Олег машинально поморщился. Как они могли держать свет таким ярким, когда Серёжа спал… Серёжа. Это и вправду был он. Олег на ватных ногах дошел до кушетки. Лихорадочно оглядел Разумовского, не зная, за что зацепиться взглядом. Надо было решать, что делать дальше, но он не мог. Просто застыл на месте, как будто если он шевельнётся, то Серёжа исчезнет. Первое действие, на которое он решился спустя несколько секунд немого ступора, — прикоснуться к самым красивым на свете медным волосам. Олег аккуратно убрал рыжую прядь с лица Серёжи и позволил себе несколько минут полюбоваться родным лицом. Сколько же страданий он перенёс… Сколько несправедливой жестокости навсегда осталось шрамами на бледной веснушчатой коже… Ничего. Серёжа всегда был сильнее, чем казался со стороны. Они обязательно всё переживут. Уж теперь Олег точно никуда не уйдёт. Никогда. Время, которое Волков разрешил себе на раздумья, вышло, и он начал действовать. Олег достал из кармана перочинный нож и аккуратно, так, чтобы не поранить Серёжу, разрезал все ремни, пытаясь сдержать дрожь в руках. Исхудавший, даже во сне выглядевший уставшим Серёжа обмяк в руках Олега, как тряпичная кукла. Волков осторожно взял Разумовского на руки, как самое бесценное сокровище в мире, и на мгновение прижал его к себе. Вообще, Олег планировал уйти из наёмников. Стать телохранителем или ЧОПовцем. На крайний случай, пойти работать тренером или, боже упаси, физруком. Но теперь он был уверен, что Хольт еще напомнит о себе. Гребаный немец нашел-таки слабое место Олега, и умело им воспользовался. Впрочем, это будет потом. Сейчас для Олега не существовало ничего, кроме Серёжи. *** Первое, что Разумовский почувствовал после того, как проснулся, — как легко ему дышится. Он сделал глубокий вдох, но тут же поморщился от стягивающей боли на животе. Точно, его же зашивали… Но за то время, что он был без сознания, кажется, швы уже успели снять. Сколько же прошло времени? Как будто это было вчера. Или целую вечность назад — ему было очень сложно сориентироваться. Да и почему-то он уже был в другом месте. Не там, где последний раз вырубился, пытаясь вырваться из ремней, которые больно сдавливали ему грудь. Здесь было… даже как-то уютно. Не страшно, как в комнате с мягкими стенами или в замкнутом стерильном коробе. Он лежал на удобной кровати, под пледом с дурацким изображением волков. Слева он увидел плотно задёрнутые шторы, на которые отбрасывал блики тусклый икеевский торшер. Перед кроватью — старый комод с разными ручками на ящиках. На комоде он увидел свою же смятую больничную одежду, которую ему хотелось бы сжечь при первой же возможности. Но раз его одежда была там… Серёжа на секунду запаниковал, но, к счастью, он был одет. Более того, он даже не мог вспомнить, когда последний раз носил настолько удобные вещи. Мягкая футболка, пижамные штаны… он с удивлением обнаружил, что даже ногам наконец не было холодно, ведь на них кто-то заботливо надел носки… От того, как ему было комфортно и тепло, хотелось даже плакать. Но кто же мог так о нем позаботиться? В голову пришёл только один человек, но… этого попросту не могло быть. Или могло. Ведь рядом, на каком-то доисторическом стульчике, который, возможно, был старше самого Серёжи, дремал Олег. Этот Олег выглядел не так, как в прошлый раз. Крови на правом ухе уже не было, там красовалась заживающая ранка. Бронежилета тоже не было, только его любимый черный бадлон. А его лицо было таким уставшим, как будто он и правда только что куда-то мотался за ним… Серёжа машинально отшатнулся. Снова Птица с ним играет. Как будто Олег его спас и куда-то привёз, как будто сейчас он проснётся и улыбнётся ему, а не отправится совершать кровавую вендетту с помощью рук самого же Разумовского. Серёжа попытался сглотнуть, но в горле ужасно пересохло. Он взглянул направо — на тумбочке стоял стакан воды. Взять его он не решился. Пить было страшно. Услышав шорох простыней, «Олег» приоткрыл глаза и протер их кулаком. А когда его сонный взгляд наконец смог сфокусироваться на Серёже, он тут же подскочил на стуле, который в протест резкому движению противно скрипнул по старому паркету. Серёжа рефлекторно зажмурился. — Прости, — шепотом произнес Олег, приподнимая руки в жесте извинения. Не дожидаясь реакции, он взял с тумбы стакан воды и поднес его к искусанным и потрескавшимся губам Разумовского. Пить было страшно. Не повиноваться Птице было страшнее. Серёжа послушно осушил стакан, боясь признаться в том, что ему действительно стало легче. Сердце бешено дёргалось в груди, как раненая птичка в руках своего спасителя. Разумовский позволил себе взглянуть на «друга». В горле тут же встал ком. Он отвернулся и тяжело сглотнул. Как же страшно было думать. Но выключать голову он не умел никогда. Вечный заложник своих мыслей и чувств. Не всегда было даже понятно, где хуже, — в голове или в тюрьме. — Ты как? — не дожидаясь ответа, Олег прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу Серёжи. Чувствительный, как оголённый нерв, Разумовский дёрнулся от внезапного касания. По нервным окончаниям пробежала тысяча электрических импульсов. Без гнёта седативных он ощутил каждый миллиметр теплой кожи, которая якобы принадлежала Олегу. Прикосновение было слишком реалистичным. Видимо, галлюцинации начали брать верх над сознанием. Разумовский почувствовал, как его горло раздирает тяжелый всхлип. Еще несколько секунд, и по щекам его покатились горькие слезы. Ему было так горько и одиноко, что он выдумал себе, как Олег его спасает… сколько времени прошло, а он всё не мог перестать надеяться… — Господи, Серёжка… — вдруг донеслось откуда-то справа. Серёжа заставил себя поднять мокрые глаза. Олег всё ещё сидел напротив. С таким грустным взглядом, как у грязного, ободранного пса, который вернулся к хозяину и никак не мог понять, почему его не узнают. У его галлюцинации были слишком выразительные глаза. Точь-в-точь как у Олега. Серёжа позволил себе допустить мысль, что всё, что произошло, было взаправду. Но, в таком случае… неужели Олег действительно был жив? От одной мысли ему стало дурно. Сергей тяжело сглотнул, пытаясь справиться с внезапным приступом тошноты. Не может быть. Неужели он мог это заслужить? После всего, что он натворил, после всех разрушений и смертей, разве он мог надеяться на то, что они снова будут вместе? На то, что у него будет шанс начать всё сначала? На то, что он больше не будет один? Серёжа опустил лицо в ладони и громко, надрывно заплакал. Через несколько мгновений кровать рядом прогнулась, и Разумовский оказался в крепких, теплых объятиях. Сильные руки опустились на спину, и от одного этого прикосновения дышать стало гораздо легче. Боже, как же давно Серёжи никто не касался вот так, без злого умысла, просто чтобы успокоить? Эффект был лучше, чем от любого транквилизатора. Объятия Олега были лучше любых шумоподавляющих наушников, которые Серёжа когда-то носил за работой. В них затихали даже голоса в голове. — Теперь всё в порядке, Серый, — ободряюще шептал Олег. — Никто не посмеет даже пальцем тебя тронуть. Никому не позволю. Птица тоже так говорил. Олег осторожно отодвинулся от Серёжи и взял его лицо в свои ладони. Мягко провел большими пальцами по худым щекам и смахнул с них солёную влагу. — Значит, я буду говорить это громче и чаще. Сколько нужно. Серёжа почему-то смутился. Он не хотел произнести это вслух… — Я не хотел, чтобы это звучало, как обвинение… — попытался оправдаться Разумовский. — Забей. Говори всё, что думаешь, Серёж. Это ведь всего лишь я. Нет, Олег никогда не был «всего лишь». Олег всегда был всем. — Я так хочу поверить, что ты здесь, — жалким, сломленным голосом признался Разумовский. — Докажи мне. Пожалуйста. Олег задумчиво нахмурился и отвёл взгляд, не выпуская лицо Серёжи из ладоней. — Ну, смотри… уф, что тебе рассказать-то… Серёжа позволил себе слабо улыбнуться. Когда Олег был чем-то озадачен, он всегда очень мило морщил нос, прямо как сейчас. — Знаешь, когда меня только забросило в Сирию, я попал в такую ситуацию… ну, пиздец, одним словом. Не буду вдаваться в подробности, там… сам понимаешь, жопа полная была. И вот валяюсь я, значит, на полу какой-то базы, всё болит, не слышу нифига, — сослуживец гранату прямо под ухом взорвал, да и сам на ней, того… и тут краем глаза вижу какое-то оранжевое пятно. Думаю, ну всё, мозг отказывает. А это, представляешь, кошак! Рыжий такой, весь пыльный, грязный… подошёл ко мне и мяукает, типа, пошли. Ну, я понял, что мяукает, потому что он рот открывал. А я тебя сразу вспомнил. Как бы я такого рыжика бросил? Поднялся, доковылял до двери, выхожу с кошаком, и тут буквально через минуту здание рушится. То есть… он мне жизнь тогда спас. А я всё представлял, что это ты ко мне тогда пришёл… Олег резко замолчал. Губы у него подрагивали: Серёжа сразу понял, что этот рассказ его смутил. В его галлюцинациях Олег всегда был уверенный и серьезный. Он никогда не стеснялся, никогда не признавался в своих слабостях. Да и Птица бы точно не смог выдумать историю про котика. Серёжа почувствовал, как по его лицу медленно расползается улыбка, и уткнулся лбом в грудь Олега, чьи ладони плавно переползли Разумовскому на лопатки. — А ты правда… приходил ко мне? — сиплым, слабым голосом спросил Серёжа. Еле слышно. Но Олег не мог не услышать. Теперь он бы услышал Разумовского вообще из любой точки мира. Примчался бы за секунду, даже законы физики бы преодолел, если нужно. — Приходил, родной. Прости, что так поздно. В ответ на это Серёжа отчаянно замотал головой и крепко-крепко вцепился в широкую спину, зарываясь Олегу в плечо. — Я знал, что ты придешь. Всегда знал и верил. Олег сглотнул. Кроме Серёжи в него, пожалуй, никто и не верил. Все только пользовались, максимум, надеялись… верил только он. Пару минут они просидели молча, в объятиях друг у друга. Прикрыв глаза, они просто наслаждались обществом друг друга, не думая об опасности, мести и вражде. В мире были лишь одни вдвоем, и в этот миг они были самые счастливые люди на свете. В какой-то момент Серёжа всё же легонько отодвинулся от Олега. Тот тут же резко отпустил Разумовского, боясь лишний раз причинить ему дискомфорт. Но Серёжа уверенно посмотрел Олегу в глаза и спокойно попросил: — Поцелуй меня. Разве Олег мог в этом отказать? Он осторожно прикоснулся к губам Серёжи своими и рефлекторно прикрыл глаза. Этот момент стоил всего. Стоил всех ранений и боли, всех переживаний и слёз. Стоил тяжелых ночей и блёклых дней. Этот момент стоил того, чтобы умереть и воскреснуть. Они целовались, как в первый раз: аккуратно, почти невесомо, словно боялись спугнуть то самое чувство, которое возродилось, как феникс из пепла, чтобы воссиять ярче любой звезды. Но такие глубокие чувства нельзя было ничем спугнуть. Разлука, расстояние, время, — всё только усиливало желание быть ближе друг к другу и никогда не расставаться. Серёжа, на удивление Олега, решил не терять времени, и начал целоваться более жадно, отчаянно и даже развязно, раскрывая чужие губы языком, проводя им по острым зубам… Олегу, известному своей невозмутимостью и спокойствием, вдруг резко стало очень сложно держать себя в руках. С каждым серёжкиным прерывистым вздохом, с каждым его движением Волков чувствовал, как руки на хрупкой талии сжимаются чуть сильнее, как контроль постепенно покидает его, превращаясь в острое, нестерпимое желание. Поэтому он с трудом оторвался от губ Разумовского и отодвинулся. Так нельзя. Не сейчас, когда Серёжа слишком уязвимый. Будет у них еще время. Теперь-то уж точно. Как и всегда, Олег идеально почувствовал, когда нужно остановиться: именно в тот момент Серёжа широко зевнул. Румяный, растрёпанный, с покрасневшими от поцелуев губами, такой домашний и такой родной, — от одного вида Разумовского у Олега потеплело в груди. — Ложись, отдохни. Тебе силы нужны, Серый. Услышав эти слова, Серёжа заметно поник. Он опустил взгляд и начал нервно перебирать пальцами одеяло. Олег дал ему время найти слова. — Мне очень страшно засыпать. Вдруг… вдруг я проснусь, а тебя снова нет. Что-то подобное он и ожидал услышать. Но, к счастью, сейчас Разумовский выглядел более восприимчивым к его словам. Всё-таки, реальному человеку поверить было гораздо легче, чем галлюцинации. — Давай я тут посижу тогда? Никуда не уйду, обещаю. Серёжа поднял на Олега глаза, в которых блестела озорная невинность. — Серьёзно? В нашем возрасте, Олеж, у тебя поясницы никакой не будет после ночи на стуле. Волков усмехнулся. — И что ты предлагаешь? Разумовский с улыбкой пожал плечами и медленно залез под плед. — Не знаю даже. Олег притворно закатил глаза, хотя внутри него всё трепетало. Даже в самых смелых мечтах он не мог представить, что Серёжа снова будет шутливо с ним заигрывать. — Я тебя понял, Серый, — уже не сдерживая собственной глупой улыбки, ответил Олег. Серёжа проследил, как Олег проходит по комнате и выключает торшер. Как ложится напротив него, поверх пледа с волками. Разумовский уже еле-еле держал глаза открытыми, но ему нужно было удостовериться, что Волков никуда не уйдет. — Тебе не холодно так будет? — зевая, спросил он. Олег покачал головой и приобнял завёрнутого в плед Серёжку. — Нет. Буду сторожить твой сон. В воздухе витала тысяча недосказанных за годы разлуки слов. Ничего страшного. Теперь у них был завтрашний день. А нужный момент ещё обязательно найдётся.