сборник по сулемио.

сегодня банкет в честь удачной (только для дряхлого короля рембран, пусть пусто ему станет!) помовлки его единственной дочери и сына двора зенелли. каждый встречный (а особенно ненавистный жених, петляющий за миорине как гнустный змей) норовит обжечь принцессу пакостливым прикосновением губ к молочной коже, прежде не видавшей солнца на внутреннем дворе замка более часу в день. каждый поцелуй жжёт как огонь и оставляет за собой долгие, незаживающие рубцы-цветы, распускающиеся только под светлым чувством любви. кожу жжёт огнём от ужасных, многочисленных и нещадяще-настойчивых поцелуев. мужчины — ужасные звери, которые готовы слопать её за один присест, всегда настойчивее, чем женщины; их усы и щетина противно колятся об обоженную кожу, от них пахнет сидром и горько-кислым табаком из тонких трубок. миорине противно находиться здесь, в скоплище пьяных и настойчивых тел. хуже всех присутствующих — её жених, склизкий змей, певший оды под её окнами и подкупивший её отца. шаддик хватает её за спину и шепчет противные слова о том, что она наконец-то стала его; целует-обжигает её с громким чмоком. миорине хочется вылить на него тягучий ром, отдать за съедение волкам и всё самое ужасное, чтобы гнусная ухмылка больше не появлялась на лице зенелли. — зачем ты вообще это сделал? — голос миорине звучит грубо и обвиняюще. обида разрывает её плоть гораздо сильнее, чем те нескончаемые потоки поцелуев, коих она получает каждый. обида режет хуже, чем все острые ножи и кинжалы королевства. шаддик до омерзения спокоен; весь гнев миорине, направленный на него, словно пчела для слона: не даёт совершенно никакого прока. он — несгибаемый скала, непоколебимый дух и вообще все те метафоры, которыми его описывал отец миорине, когда представлял зенелли как официального жениха (даже не потенциального). — для твоего же блага. — шаддик выходит из-за не спины и становится подле миорине, выпримляясь. — если не я, то кто? гуэль джетарк? поверь, он не будет настолько снисходительным к твоим выпадам и требованиям, как я. — зенелли наклоняется непозволительно близко, и его дыхание обжигает кожу миорине. — я уважаю тебя, закрываю глаза на твои постоянные выходки, твои дурацкие побеги в другие страны. я — лучший выбор для тебя, вне зависимости от твоего мнения и твоей слепой веры в родственных душ. я готов пойти ради тебя в пекло, и, будь добра, ответить мне хоть капелькой уважения ко мне: смотри мне в глаза, когда я разговарию с тобой. это всё, в чем я нуждаюсь от тебя, можешь даже не спать со мной, если я настолько противен для тебя. шаддик отодвигается от миорине, давая рембран вдохнуть полной грудью. всё, что сказал зенелли — ложь чистой воды. он откровенно кривил душой, пытаясь убедить миорине в том, что он лучший и единственный правильный кандидат для неё. шаддик оставляет её, напоследок вновь нежно поцелолав её в лоб, обжигая нежную кожу непозволительно долгим касанием.

///

банкет движется к своему завершению. руки и щёки миорине горят от всех ужасных, смердящих пролитым на уста сидром и убийственных поцелуев. рембран кажется, что её кожа прямо сейчас слезет с неё от адского пекла, прожигающего её плоть. миорине вновь окружает толпа незнакомцев, и тошнота подкатывает к её горлу. вечер вновь начинает казаться самым ужасным в её жизни, когда к ней вновь тянутся руки, властно хватающие её. люди — ненасытные существа, которым хочется одарить миорине пугающе-жгучим прикосновением губ, оставить шрам на память о себе. разноцветные комзолы мелькают аляповатыми вспышками, и миорине прикрывает глаза. ей до омерзения претило находится здесь прямо в этот момент, но идиотское решение отца ничем не сломить. всё, что ей остаётся — вновь попытаться бежать в дружественное государство или стать птицей в золотой клетке. выбор невелик и усташающь. она вновь открывает глаза, и перед стоит не кто-то в привычном ярком, выбивающемся нараде, а простой странник в легком плаще. кутерьма рыжий волос выбивается из-под капюшона, и миорине пытается запомнить этот оттенок, выжечь его на коже вместо противных поцелуев-стрел. тканая маска перекрывает лицо, но холодно-голубые очи открыты внимательному взору миорине. — принцесса рембран, — незнакомец прочищает горло, и миорине делает выводы, что говорящий — юнец лет пятнадцати отроду с несломленным голосом. — я слышал, что в вашей стране принято целовать руку дамы при встрече, могу ли я? миорине кратко кивает, всё равно не ей принимать решение: говорящий всё ещё может взять её силой, вынудить к этому ужасающему прикосновению. рембран закрывает глаза, но не чувствует привычного палящего жара, жуки и черви не ползают под её кожей, плоть не пузырится. всё, что чувствует миорине — приятную, охлаждающую свежесть чужих губ. сейчас её кожа горит не от ощущение такого близкого огня-поцелуя, а от смущения и стыда от того, в каких обстоятельствах миорине повстречала свою судьбу, прежде писанную только в сладких дрёмах сна.