Просто представь

      «— Интересно всё-таки знать, чем всё это кончится?       — Надо жить, чем бы ни кончилось…» из рассказа А. Р. Беляева «Светопреставление» Ни святости и ни лести Не могу я тебе подарить. Но рад бы, как раньше, вместе Не сцену делить, а творить. Не резаться стёкол краями, И окон в вагонах не бить. Не в прошлом остаться друзьями, А продолжать ими быть.       — Джон-ни! Джон-ни! Джон-ни!       Что за херня творится? Я поворачиваюсь к пацанам, они показывают знаками, типа выкручивайся сам. А как это возможно? Ведь у нас в сет-листе нет… Нет, это проё.. слуха, мне показалось.       — Со-вто-ро-го-э-та-жа! Гор-шок! Джон-ни! Джон-ни!       «Король и шут» и «Алло, гараж!» — это непересекающиеся прямые. Я говорю в микрофон всё, что думаю об умственных способностях зрителей, ухожу со сцены и толкаю дверь гримёрки. Стоп, это же песня новой группы Князева. Почему тогда просят у нас? Мне надо вернуться, просто случился глюк. Остаточные явления после похмелья. Щелчок выключателя, и я вместе с ним проваливаюсь куда-то вниз.       — Ну, теперь у всех, как ты и сказал. У каждого в группе есть.       Я в шоке пялюсь на чёрные крупные надписи «Андрей» вдоль внутренней стороны его правого предплечья и «Князь» — вдоль левого прописными буквами. Тупее было только набить то же самое на костяшках. Судя по нескольким точкам на указательном пальце правой руки, попытка делалась, но размаха не хватило.       — Места. У меня в имени шесть букв.       Телепат х…. А сейчас по-твоему всё в порядке?       — Ты спятил, Князев?       — Других идей не было. Ну надо, так надо. Вот результат, ты доволен?       — Тем, что второй фронтмен — идиот?       Вообще нет. Я не понимаю, что происходит. Пытаюсь опереться на стол и опять куда-то падаю.       — И что это будет за песня с двумя мушкетёрами?       — Почему двумя? Пусть все участвуют.       — А кто ещё? У нас два вокалиста. Остальные петь не будут. Я так сказал. И если Ренегат опять хоть пять копеек в разговор вставит, то пусть больше с нами не тягается. В своих «Кукрыниксах» может вести себя, как хочет. Но в нашей группе я такого панибратства не потерплю. Усёк, Горшок?       П..... какой-то. Когда я приду в себя в конце концов? Достаю сигареты из кармана, и меня тоже выдёргивает выше.       — Да на фига ты звук в тот микрофон даёшь? Горшок сегодня не тянет. Только я пою.       — А если Миша будет пытаться?       — Значит, поорёт в выключенный. Первый раз, что ли?       — Андрей, он же здесь стоит.       — Да он угашенный. Я сейчас «Миллион алых роз» на саунде изображу, ему до фонаря будет.       Вот с…. Я выхватываю исправный микрофон из рук оборзевшего Князева и снова перемещаюсь.       — П.....те подальше от сцены, если нах......сь ещё до концерта.       Я пытаюсь успокоить Андрея. В смысле остановить этот поток брани: справа возле самой решётки стоят две малышки лет десяти. Он отталкивает мою руку и продолжает вещать.       — Понапиваются ебл…, потом, б…, весь концерт этих м...... успокаивай. Специально для вас, песня про таких же алконавтов.       Да он же сам еле на ногах держится. Князь цепляется за колонку и с грохотом падает на сцену. Но не вскакивает, как обычно, а дальше продолжает с пола, уже не обращая внимания и на музыку.       — Хотя нет, ещё есть те криворукие х…сы, которые технику расставляют.       Я делаю один шаг, чтобы помочь ему подняться, а Князев мне… Даже не ставит подножку, просто бьёт со всей дури под колено. Я падаю рядом с ним и оказываюсь в очередной дурацкой ситуации. Андрей швыряет передо мной три стопки.       — Вот, читай: это с сайта, это на мыло прислали, а это перед концертом передали.       А потом, выходя, ляпает дверью гримёрки, и всё перемешивается. Мой стол завален бумагами, будто я объявил сбор макулатуры среди всех бывших пионеров бывшего СССР. На каждом листе контактная информация и стихи. Про революцию, Родину, анархию, зомби, Терминатора, Бэтмена, каннибалов, индейцев. Кто-то даже Хармса и Гоголя переложил в потенциальные тексты песен. И я всю эту кашу должен теперь разобрать? Единственное, чего мне сейчас хочется, просто убрать всё это великолепие со стола. Я смахиваю листы на пол и с полётом последнего, кажется, сам достигаю дна.       —… И после курса обучения вы пополните ряды тружеников музейного дела. Это величайшее искусство — сохранять для потомков дары наших талантливых предшественников. Фундаментом…       Блин, я и забыл, что такое быть мелким. Как ощущаются пробивающиеся усы, как остро реагируешь на чужие взгляды, как пытаешься придать себе солидности и скрыть неуклюжесть. Как нуждаешься в причастности и жалеешь, что сейчас не с друзьями в школе. Насколько же эмоции этого жизненного этапа сильны, что я наконец врубился. В каждом мире мои внешность и характер соответствовали тому возрасту. А где же настоящий я сам? Ничего, кроме воспоминаний. Я отстранённым взглядом сканирую чью-то шевелюру, и вдруг голова поворачивается. Разрази, б…., меня гром: начало обучения, и Князев с волосами. Вот только он вообще ничем не выделяется, и я бы не зацепился за него взглядом, не будь я с ним знаком. Такой приземлённый, как прибитый дождём песок. Винтик, с..., системы. Будто Князева при его собственном характере вырастил мой отец. Я зажмуриваюсь, чтобы осознать эту ситуацию, но меня резко тянет наверх.       Тишина, слышно только равномерное гудение системного блока. Я фокусируюсь на экране, а там отрывок из недавнего интервью лидера группы «КняZz:       — Я давно собирался уйти, ведь мой стиль уже лет десять не вписывается в концепцию «Короля и шута». И вообще мне нравится писать г…., потому что я ориентируюсь на уровень безмозглого быдла. Ну чисто двигаюсь по накатанной, поэтому выбрал себе человека со скрипкой, а так-то это всё имитация музыки. Да и башню тоже у меня снесло, поэтому лучше просто подставлю-ка я старую группу. Вот мой голос, конечно, х...вый, но для такого же, как я, необразованного и нетитулованного зрителя проканает. О, забыл самое главное: никакой жалости к этим мелким подонкам. Терпеть не могу детей. Ни на концертах, ни в общем смысле.       Я закрываю вкладку и ищу монолог Князя заново. Но на всех новостных порталах такой же текст и такая же абсолютная пустота в его глазах на фотографиях. Он разговаривал с журналистами под чем-то, что ли? Тру лицо ладонями, ничего не исчезает. Ко мне тихо подходит сзади кто-то из парней.       — Народ, я не понимаю, что происходит.       Ответа нет. Я выхожу из себя.       — Харе прикалываться. У меня на затылке глаз нет, ну не призрак же ты.       — Мы здесь одни. Никаких других людей. И не людей.       Я поворачиваю голову и начинаю медленно вставать со стула. Передо мной стоит (или висит?) фигура в плаще. Без лица и плоти. Абсолютное ничто.       — Ну как тебе происходящее, нравится?       — Что это?       — Твоя картина мира, художник, рисующий жизнью. Любуйся своим творением. Ты же говоришь правду, вот и она. Голая. Вокруг тебя.       — Я не вру.       — А никто тебя не обвиняет. Тем более такой же представитель рока. Только почему ты тогда переполошился?       — Какое-то недоразумение.       — Разве? Всё по делу. «В начале было слово». Твоё и только твоё. Потом оно стало миром.       — Но я не хочу так.       — Участь всех творцов жалеть о содеянном. Поздно, у случившегося нет обратного хода.       — Должен быть. Слишком многое поменялось. Я считаю, что нужно всё вернуть, как было.       — Зачем? Теперь люди просто марионетки в твоих руках. А может, и не только сейчас, но и в прошлом.       Князев меня не пугал, а был прав? Пророк хренов. А нельзя было выбрать для своих предсказаний не такие жуткие картины? Ладно, хватит на него мысленно наезжать, не он же всё это сотворил. Хотя его фантазии всегда отличались редкой п......востью. Вдруг эта фигура заговаривает со мной снова.       — Словил кайф от власти? Я могу уже тебя покинуть?       — Сначала отмени своё заклинание.       — Да что тебя не устраивает?       — Всё.       По-хорошему и в моём нормальном настоящем похожий ответ. Но было лучше. Я начинаю чувствовать раздражение.       — Сумасшедший дом, а не реальность. И это ты во всём виноват. Ты…       — Я дама. Присмотрись к плащу: застёжка на левую сторону.       Ага, и слова проступают светло-серым на сером фоне. «Поступок», «Привычка», «Характер», «Судьба». Последнее выделено, как нашивка.       — Хорошо, виновата.       — Нет, это ты. Твой продр… То есть твоя ответственность. Все за спиной.       И? То, что я главный, просто констатация факта. Только в чём, ё-моё, смысл? Наказание за лидерство? А, понятно, я вспомнил. За сравнение. Моё минное поле.       — Это же история про конфликт с Князевым? Ты его зачем-то заставляешь буквально мне подчиняться. Угадал?       — Не ошибся.              Даже у Судьбы никакой фантазии. Он меня задел, я ему ответил в рамках самозащиты, а теперь расхлёбываю за его пакости тоже я. Хотя, если это не просто видения, и так дальше пойдёт, то у него очень сомнительные послужные списки во всех вариантах событий, какой не выбери. И в реальности, кстати, тоже. Т… м….       — Верни Князеву его настоящее. И прошлое.       — Выкручивайтесь сами.       — Он ушёл.       — Тогда ты разбирайся в ситуации.       — Один?       — Можешь, с опорой на других.       Б…., как назло, теперь я начинаю понимать, что без участия Андрея уже не вытяну. Чёрт с ними: с его харизмой, осторожностью и всем прочим. Даже с сочетаниями текстов с музыкой. Просто если он, и правда, пойдёт позже остальных, то нам всем труба. Эта стерва найдёт ещё букет моих бредовых высказываний и противоречий и загонит нас глубже в кошмар наяву.       — Отдай ему хотя бы свободу воли. Это основная особенность любого человека. Даже у некрещёных она есть, а он всё-таки… Хоть и в раннем детстве.       — Для того, чтобы торговаться с судьбой, нужно ей что-нибудь предложить. А что есть у тебя? Отмеренный самому себе срок ты почти прожил. Семья тебе не принадлежит, ей ты, к счастью, пожертвовать не можешь. Творчество тоже — работа всей группы. Души нет, ты же в такую чушь не веришь. Так что есть у тебя самого, что можно противопоставить року? Забавно, что ты всегда искал ответ, а, получается, так и не нашёл. Чем ты владеешь единолично и можешь распоряжаться? Где твоя собственность, твоя плата мне? Что ты можешь забрать с собой? А память, видишь, штука ненадёжная. Достаточно хорошего корректора. И всё, пшик, ничего нет. Как и не было.       — Но у меня определённо имеется в наличии то, чем можно откупиться. Иначе бы этот разговор не состоялся.       — Присутствует, но ты не выдержишь потери.       — Не группа, не семья, не музыка, не жизнь. Внутренность какая-то? Печень, почка…       — Селезёнка, угу. Я же не пожрать собираюсь.       — Тогда мне нечего бояться.       — Точка зрения.       Ох ты ж. Жёстко.       — Я стану тупым и безынициативным?       — Не знаю. Твоё будущее мне не принадлежит.       — Князев тебе тоже не принадлежит.       — И смотри, как легко поддаётся дрессировке.       — Неправда, он устойчив к внушениям.       Не верю, что говорю это вслух. Судьба мотает пустым капюшоном.       — Банальные слова. А за ними ничего. Несговорчивость. Убрать «не», и что останется? Князев пробовал неосознанно противостоять мне, но ему не удалось. Ты соперник посильнее, поэтому я пришла к тебе лично.       — И теперь отнимешь у меня оружие прямо перед боем.       — Нет. Слишком просто. Ты отбросишь его сам. Так далеко, что уже и не сможешь дотянуться. И вот тогда я его и заберу.       — Фиг тебе, если ты не будешь лезть, я останусь вооружённым.       — Попробуй.       Судьба (или смерть?) молча подходит (или подплывает?) ко мне и стискивает плащом до треска рёбер. А я снова проваливаюсь в самый первый мир и устремляюсь прямиком к Князеву.       — Меня…       Он прикладывает указательный палец к губам и переводит взгляд на учителя. Интересный костюм, модная стрижка. Стиляга, а не беспризорник с виду. И самое удивительное — заинтересованный лекцией взгляд. Внешних раздражителей не существует, он сосредоточен на речи препода. Здешний Андрей не такой, каким был тогда. И всё-таки я пытаюсь продолжить разговор.       — Меня зовут Миша. У нас с одноклассниками своя рок-группа. И в ней нужен ты.       Он не отвечает до конца вводной части обучения. Потом в первую паузу, не глядя на меня, бросает.       — Андрей. Но я не буду участвовать ни в какой самодеятельности, меня волнует только учёба.       Да, Князев смотрится уже на своём месте. Видимо, не было других попыток, сомнений и поисков. Человек хотел стать реставратором и чётко движется к этой цели, а мне нечем его заинтересовать. Я говорю чисто по инерции, а ещё потому, что в этом возрасте не могу терпеть несправедливости.       — Тебе придётся. Иначе не победить Судьбу, и рассыплется будущее.       Андрей отвечает, не поворачивая голову.       — Полная хрень. Моя задача сейчас — грызть гранит науки.       Я удивлённо смотрю на него. Он ещё и в свою эзотерику больше не верит?Трындец. Здесь без шансов. Хотя… Какой тут прибитый песок? Он скорее ураган, временно прикорнувший на пляже. Зашуганный подросток вряд ли бы так ответил.       — И прогрызть его насквозь. То есть хрень?       Он смотрит на меня, чуть развернув башку и скосив глаза влево, и быстро шепчет.       — Если придумываешь, так старайся получше.       Да, это типичный Князев. Забыл он уже про учёбу. Ни капли не поменялся. Ну тогда просто ва-банк.       — Я поэт. Пишу с детства. Все песни группы моего авторства. Ну и Шуры Балу… Балу, короче.       — А ты кто? Шерхан, Акелла, Маугли, Багира?       — Она же баба.       — Пантера. Но он. Образ воина. У Киплинга всё строится на мужской дружбе.       — Князь, хватит мне голову дурить. Вот ты ведь тоже стихи пишешь…       Блин, он меня сначала сбил с мысли, а сейчас сам стоит белее мела.       — Ты что, этот? Медиум?       — Ху.....       — Ну поэт из тебя так себе. А про меня откуда знаешь? Я никому не говорил.       — На лбу у тебя написано. Когда первая рифма удаётся, то табло загорается. «Не подходи ко мне, я выдающийся талант.»       — Чего ж у тебя не горит?       Сволочь ты, Андрюха. Да и я тоже. Здесь без вопросов даже. Внезапно в голове действительно вспыхивают строки, и я начинаю их читать, как караоке.       — У меня есть целая история в стихах. «Человек, который живёт в зеркале»: Споры со мной — запрещённый приём, Никому не достичь в них успеха. С раннего детства в сознаньи моём Сражались два человека. Моё отраженье всегда при штыках, В автоматах полные ленты. Полсчастья, полгоря. В моих руках Не бывают полны моменты. Я внешне взрослею и в мыслях расту, Но суть это не поменяет. С рожденья любую мою мечту Другой во мне разделяет. Слабею, но крепнет, как прежде, он Без водки и наркоты. Сдержать не могу я его под замком, Такой же упрямый, как ты.       Андрей восхищённо смотрит на меня. Это точно, ты упёртый. И не перешибить такое самомнение никаким воспитанием. Но строки в голове бегут дальше. Похоже, что битву я проиграл, И холод касается лба. Он слишком долго за мной повторял, Моя сейчас эта судьба. Луч на лице всё также горит, Но солнце само померкло. Теперь навсегда я останусь внутри Проклятого зеркала.       — Офигеть. Беру свои слова обратно.       Я сам охренел. С каких пор у меня такой слог?       — Я похуже пишу. Но кое с чем экспериментирую.       Только не говори, что с гитарными мелодиями. Дурацкая инверсия. Я не хочу писать все тексты в группе. Я… Я слышу издевательский смех рядом с ухом. Нет. Пускай тогда оста... Остановись-ка. Андрей продолжает смотреть на меня, как на чудо. Я же вдруг вспоминаю. Он ведь и сейчас пишет музыку, и так было с момента нашей встречи. Просто в этот раз я сам впечатлил его по-другому. Но цель-то достигнута.       Судьба прекращает смеяться, резко рвёт практически с мясом скотч с моего плеча и смыкает свои тиски ещё плотнее. Джокера со мною нет. Зато теперь передо мной кипящий гневом из-за микрофона Князев. Ну этому я точно сейчас втащу.       — Хорошо. Пой один. Считаешь, что гитару уже освоил капитально? Тогда продолжай по шесть часов в день практиковаться на других инструментах. Будешь ещё и на всём сразу играть. Человек-оркестр, б..... Если бы не продюсер, никому бы твои баллады не вср…..ь. Бабла просто в раскрутку вбухали немерено, а так самый голимый из наших альбомов. Ни одной песни с него больше не будет на наших концертах. Ясно тебе, Князь? Сказочник, т… м…. Ещё и одёжки твои вечно разукрашенные. Прямо невъ....... дизайнер. Да кто тебя накрутил до такой самоуверенности? Ты же не интересуешься никакими нормальными темами: культурой, историей… Вот мы…       — Я сегодня пою один. Точка. Если, б.…, только сунешься ко мне на сцену, тебе п..... Я уже полгода в качалку хожу, и тебя прямо на месте и ушатаю.              У Князева сейчас бордовые уши, и само лицо будто частями сгорело на солнце. Я же хриплю и меня водит из стороны в сторону. Даже непонятно, как монолог получился таким связным и громким. А ещё Андрей выглядит смертельно вымотанным. Да, наверное, те собеседники — интересные личности. Но вот как люди, видимо, на троечку с минусом. Втихаря нашёптывают мне гадости про нас. Я же каждый раз высказываю их Князю на глазах у всей группы. Б.…, да если б он вечно не спорил в ответ, я бы перестал его уважать. Судьба хмыкает. Нет! Ну можно хотя бы ё...... компромисс? Я не буду уходить из компании, где люди читают. Князев внезапно достаёт из кармана мел и чертит им полосу на сцене.       — Вот твоя половина. Не выходи за её пределы.       Началось. Я сажусь на своей части.       — Прости.       — Что ты там шепчешь, Горшок?       — Прости меня, я погорячился.       — Угу.       Он мерит шагами свою половину.       — Андрей!       — Ну?       — Ты неплохо справился.       — Чего?       — От колонки подальше отойди, оглохнешь.       Князев, сморщив нос, ждёт продолжения реплики. Я пытаюсь стереть границу пальцем.       — Только попробуй тронуть разделительную полосу.       Когда она станет в три кирпича, будет сложнее. Значит, так надо.       — Прости, я был не прав. Хороший альбом. Ты…       Андрей всё также молчит.       — Ты молодец.       Он уходит к самой стене. Ничего у меня не получилось.       — Андрей, правда, ты…       И возвращается со вторым микрофоном.       — Держи. Этот громче.       Князев переступает на мою половину и садится рядом. Я оглядываюсь, все парни и Машка сейчас на нашей стороне. Судьба проводит такую же, только кровавую, черту внутри меня между мной и тамтамовскими знакомыми. Не думал, что так физически неприятно рвать со своим прошлым. Плащ Судьбы продолжает измываться над моими рёбрами. И я почти тыкаюсь носом в кулак Князева.       — Очки надень, если не видишь.       Я всё вижу. Например, что это обыкновенный боди-арт, Князев. Трепач ты и трус.       — Много смелости надо, чтоб в первый попавшийся эскиз пальцем тыкнуть.       Ну этих черепов мне и не жалко. Судьба, можешь стирать. И, б.…, ровно столько же времени, сколько их набивали, я чувствую, как извлекается из-под кожи краска, и слушаю, как меня за мои слова разносит Князь. Окей, теперь на интервью только вместе. Последние капли испаряются, под плащом остаётся ещё меньше пространства для дыхания, и я снова слышу гневный голос.       — Усёк, Горшок?       — Хорошо. Больше его не зовём. Но ты не только слова пишешь, а и аранжируешь. Чтобы было по-честному.       — Да уж, так справедливость определённо восторжествует.       — Служба службой.       — Много ты знаешь о службе?       — А ты, Князев, со своей…       А проблема-то похоже не в Ренегате. Тем более Андрей его сам постоянно хвалил. И это, видимо, его кривой намёк на то, что пора обновить состав. Б.…, мне ведь реально легче, чем Лёхе. У меня есть охренительные товарищи и на этом свете. Да и Андрей прав, дружбы не бывает на расстоянии. Особенно временном. Мне кажется, что очередную татуировку Судьба стирает с помощью жидкого азота. Но пара костей определённо сдалась уже под её натиском.       — Напора не хватает? Держи и мои. Вот один вариант. Вот второй. Клади, куда хочешь. На полку, на музыку, в мусорку.       Я нервно сглатываю слюну, когда Андрей хлопает дверью снова. Знаю, что нет на листах ничего хорошего, но я должен их прочитать. +++++++++++++++++++++++++++++++++ Мне страшную тайну открыть заглянул Недавно коварный сплетник. И словно туже петлю затянул Непрошенный собеседник. Разуть глаза он меня убеждал, Протягивал мне вещдоки. Хоть я бы охотней в глаза не видал Его для тебя упрёки. Вниз падать не больно, полёт не высок, Не самая лучшая птица. Он же мне тянет к носу мешок, Как тот, чтоб с тобой расплатиться. И в уши мне льёт: какой же ты гад, Упырь, ничтожество, мразь. Но он сообщить всем знакомым рад Правды жестокой грязь. Что друг продаст меня поутру По цене от раба потери, Но лучше я впрямь на кресте умру, Чем в это когда-то поверю. /-\/-\/-\/-\/-\/-\/-\/-\/-\/-\/-\/-\/-\/-\/-\/-\ Я б начал с того, что поверил тебе, Когда ты меня похвалил. А ты рассказал о нашей борьбе В момент, когда к дружбе остыл. Как будто собаке ты бросил кость, Чтоб дворняга следом пошла. И в группе твоей я всего лишь гость. Такой наша жизнь была? Я следовал тенью за государём, Не смея ему возражать? Тогда мы толкуем сейчас о чём? Давно нужно было сбежать. А нет, я диктатор, каких поискать, Давил всех, бока сминая. Вот почему я начал икать, Когда меня вспоминают. Талант, но с годами я видно подсел, Как голос у вокалиста. И сказки писать я дальше посмел. Ну точно, здесь дело нечисто. Не развиваться я не хочу, Да и званий имею мало. Ой, прости, я опять в ответ промолчу, Их как у тебя. Вот совпало! Как безумен соперника жар, Пораженьем оружье грозит. Но я из тех, кто, приняв удар, Способен его отразить. Удивлён, почему мне тогда Сейчас в схватку с тобой не вступить? Не хочу я тебе вреда, И нет цели моей победить Наперекор судьбе, Врагам, друзьям и уму. Песни я должен себе, А больше и никому. Я тоже шарманку могу завести: Твоя музыка мол, никакая. О розни пытался на мысль навести Между текстами и стихами. Знаешь, есть только один прокол Во всех рассужденьях твоих. Мне ведь не со словами легко, А невыносимо без них. Грозишь, что не продержусь ни дня, И всё, что творю в отместку. Прощай же, рыбак, твой крючок — часть меня, Но я обрываю леску.       Я искал намёки в его поведении, я их получил. Шуту и распятой анархии не ужиться на одной сцене. Судьба, в этих приключениях Андрей ничего не помнит, но всё чувствует и понимает, да? Я почти не ощущаю, как пропадает рисунок моей главной жизненной позиции с моего правого предплечья.       Судьба обнимает меня в очередной раз, и рёбра опасно трещат под гнётом плаща. Но это же не плащ. Я в прозрачном пакете, а напротив в зеркале стоит гоблин и затягивает горловину огромной упаковки. Вернее он в толчке какого-то поезда, а я в ледяной реке. Я пытаюсь разорвать мешок, но он не поддаётся. Кислорода всё меньше, а вода хлещет беспрепятственно, я уже ей захлёбываюсь. Я просто не выдержу. Тяжелее лихорадки, хуже похмелья, отвратительнее ломки. Только страх и боль. Мешок не из ткани или полиэтилена. Это стеклопакет. Я в зазеркалье. Я не могу отдышаться. Новая волна. Никто не видит, как я тону, и мои лёгкие постепенно наполняются водой. Невозможно позвать на помощь, всё кончено. Я прислоняюсь лбом к зеркалу, за спиной раздаётся отвратительный шум, и… Я с жутким кашлем выпадаю из кабинки спиной вперёд, ударившись башкой о мусорку. А гоблин теперь в бессилии борется со штормом на своей стороне стекла. В коридоре среди кучи осколков стоит Князев рядом с разбитым окном. Как в замедленной съёмке я вижу, как он с удивлением смотрит на предплечье и сползает по стене, потеряв сознание. Кожа вздымается, рвутся сосуды и мышцы, а потом соединяются и срастаются заново. Невидимая рука зашивает рану, а затем выдёргивает нити, оставляя знакомые рубцы. Андрей приходит в себя и поднимается, стараясь не шевелить правой рукой.       — Мне надо выпить.       — Определённо. Тебе повезло, что ты валялся в отключке. Это была жесть.       — Ты, Мих, прикалываешься? Хватит ставиться, пожалуйста. А то я и себя уже наркоманом ощущаю. Подпеваю, б…., твоей зависимости. И это, знаешь, тоже нехило ломает. Извини, за подсечку и мат, я просто очень разозлился. А сейчас меня только в самом конце конфликта приложило.       Я говорил про творившееся с рукой. В конце? Он получается…       — Спасибо, что пришёл. Один бы я не справился.       — Ну я вижу, что ты дерёшься с каким-то громилой, а наши и работники поезда, будто Горгоной полюбовались на ночь. Никто больше не двигается.       Они и не могли.       — Как ты умудрился его победить?       — Секрет фирмы. Да хрен знает. Я вообще не понял, куда он в итоге делся.       И не надо. Я пытаюсь пошутить.       — Уехал от местного причала на лодке с мешком.       Князев замирает. Текст придумал? Опять. Через минуту он пытается найти удобное положение для руки.       — Сильно болит?       Андрей кивает головой.       — Приедем, на рентген схожу.       — Не надо, это не перелом.       Он удивлённо смотрит на меня.       — У тебя даже царапины с кровью не осталось, только затянувшийся шрам.       — А ты ожидал, что я её расхерачу в хлам? Нужно уметь рассчитать удар и бить правильно.       Ага, вычисления — именно то, что тебе, Андрей, всегда идеально удаётся. Но Князев наконец приходит в себя и пытается улыбнуться.       — Ничего страшного, ну поменялась одна метка на карте сокровищ.       Эта, к сожалению, на своём месте, Андрюх. Только без посещения больницы. Но врач у тебя опять был высочайшей категории. Сама, блин, Судьба.       Меня новым сжатием рёбер выдёргивает в гримёрку, в которую доносятся крики «Джон-ни». Я возвращаюсь на сцену и честно признаюсь.       — Я не помню текст этой песни.       — Как будто это когда-то тебе мешало петь.       Князев ставит воду обратно на пол и выходит из тени вперёд. У него в руках лист, который он протягивает мне. Я на весах: или сложившийся имидж группы, или его свобода творчества. Б.…, ну нереально одновременно играть про «Голые коки» и заниматься Тоддом. Судьба опять смеётся в моих ушах. В голове всплывают слова Кропоткина о том, что «нельзя сковывать самодеятельность личности». Получается, всё-таки Андрей в своём праве? Если я отказываюсь, то ущемляю его в развитии? В моём распоряжении два пути: или поддержать, или, правда, отпустить. Его песни должны прозвучать в любом случае. Хоть что-то из своих убеждений я могу напоследок реализовать на практике? Я забираю текст. А в следующий момент закрываю глаза и сжимаю губы от резкой боли. С моей груди будто срывает присохший лейкопластырь. Это было предсказуемо. Только загвоздка в том, что больше ничего не осталось. Лишь память о прочитанных книгах и одна татуировка, связанная с самой группой. Мне нечем платить Судьбе. Да и как я смогу откорректировать интервью после его выхода? Но когда я снова смотрю на лист, то чувствую и другую перемену. Невидимый плащ больше не сжимает мои плечи. Тут я замечаю на сцене карту Джокера, быстро поднимаю её и вижу на обратной стороне вместо рубашки надпись: «Его беседа с журналистами — выдумка. Просто одна из моих маленьких шуток». И последним знаком присутствия Судьбы становится её удаляющийся голос в моих мониторах: «Прощай, теперь увидимся только, когда придёт твоё время. С вами было приятно иметь дело. Мы в расчёте».       После концерта в гримёрке я рассказываю всё Князеву, а он качает головой.       — Занятные у тебя кошмары. Но никому больше про них не рассказывай.       — Это правда, понимаешь? Разве ты не помнишь происходившего?       — Помню. Но это не делает его менее фантастическим. А твои поступки толковыми. Мне твоя самая первая татуировка нравилась.       — А как бы ты поступил на моём месте?       — Пожертвовал бы зависимостью сразу. Она точно твой собственный выбор. К тому же Судьба, получается, обманула тебя касательно меня.       — Хули ты всегда такой умный задним числом? А, Князь?       — Это во мне заговорил Джокер. Или один из черепов рокеров, или мёртвый анархи…       — Разве что пень. Вот ради собственной безопасности лучше захлопнись.       — Ты уверен, Горшок?       Я вспоминаю удушающие объятья судьбы, свои исчезнувшие татуировки, потерю интереса к тому, что раньше было особенно важным. Мои взгляды и убеждения пали жертвой непоследовательного поведения Андрея. Мы договаривались, он менял своё мнение. Я психовал и нёс чушь. И вот чем это обернулось. Ярость начинает искать выход, подступает к горлу и… Натыкается на неизменные швы на его правой руке. Он не остался в стороне. Злоба постепенно уходит и окончательно испаряется при появлении совершенно дурацких звуков имитации орущего кота. Мне становится смешно, а Князев продолжает разыгрывать для меня свою бестолковую сценку и уже смеётся сам. Судьба сказала не «с тобой», а «с вами». Мне очень повезло, что я ошибался во мнении о нём.       — Андрюх, тебе не нужны ни мои приказы, ни моё разрешение. Ты всегда всё делаешь по-своему.