Я спрячу тебя ненадолго

Лицо Дазая перекошено. Так можно было бы сказать про сжатую до выпирающих желвак челюсть, ядовитую черноту взгляда и вогнутые в ручки кресла пальцы. Ода видел, насколько сильно было напряжено чужое тело — Дазай со стороны выглядел деревянным. Он был доведён до предела, потому что перестал замечать за собой дёрганье правой ступни — та ударялась носком туфли об пол звонко, с точно выверенной периодичностью, но Ода не считал. Он молчал, ждал, когда Дазай наконец успокоится и перестанет, но с первым скрипом зубов стало ясно, что довёл он себя слишком сильно. Ода, всё это время сидевший за столом, прочистил горло, чтобы напомнить Дазаю о себе. Тот, правда, даже не моргнул — продолжил пялиться в стену дырами вместо глаз так, словно на поверхности расчертили уравнение человеческой глупости, и сейчас, рассматривая чужое погружение, Ода с какой-то отстранённой горечью думает: «настолько сильно он мне доверяет». Надо же, ещё десять минут назад Дазай сохранял убийственное спокойствие. Он отчитался сухо, с лёгким бесцветным смешком. Шёл с расправленными плечами, оставляя за собой шлейф холодной уверенности. Когда дверь за ними закрылась — Ода увидел треснувшее нечто, что называют обычно лицом. Кривая линия рта, впалость щёк, гниющая чернота кожи. Сначала сел, вытянув ноги. Сначала держал себя в руках, откинувшись на спинку кресла. И вот они здесь: у Дазая тень отравляет лицо, а ногти царапают натянутую кожу. Он стучит туфлёй чаще. Одасаку медленно встаёт — скрип пола —, пробует подойти ближе и не встречает сопротивления. Делая шаг уверенно к креслу, он присматривается, обратит ли Осаму на него внимание, но слышит только едва ли различимый бубнёж и хрип из самой глотки — Дазай что-то проговаривал вслух. Ода прикрывает глаза. — Дазай. Стук. Стук. Стук. Стук. Стук. Стук. Стук. Стук. Стук. Стук. Стук. Стук. Стук. Стук. Стук. Стук. Стук. — Дазай. Режущая тишина. Осаму выглядит всё ещё напряжённым и мрачным, правда, перестал бубнить и шептать что-то, да дёргать ногой. Он всё ещё смотрит только перед собой, а потому Одасаку аккуратно опускает широкую ладонь на чужое плечо. Каменное. На пробу он растирает мышцы подушечками пальцев и чувствует, как одна часть Осаму медленно оттаивает, а он перестаёт драть кресло ногтями. Одасаку смотрит туда же, куда и Дазай. И, наверное, не видит даже половины. — Плачь, — советует Ода. Молчание. — Издеваешься? — Глухо спрашивает Дазай, не поднимая взгляда. Ода же, не изменившись в сосредоточенном лице, медленно запускает пальцы в тёмные волосы, задевает марлю ногтями и прижимает ладонь слева у виска, надавливая. Дазай не сопротивляется. Упирается ухом в чужой бок, накренившись, и со свистом выдыхает сквозь зубы, снова впиваясь ногтями в обшивку. — Как только ты расплачешься — сделаю фото и развешаю по всему городу, — Ода звучит отстранённо. Медленное движение. Тепло кожи ладони закрывает чужие глаза. Дазай смеётся. Ода смотрит в стену, чувствуя закрывающиеся чужие веки. У Дазая от хриплых смешков подрагивают плечи. Ода даже не ведёт бровью, когда чувствует как в кожу у запястья впиваются ногти. Это больше не похоже на смех. Сдавленный, вымученный хрип. Загнанный зверь. Разорванная на кровавые куски душа. Судорожная дрожь. Мокрая ладонь. Одасаку смотрит только в стену, куда пялился Дазай, и видит. Он видит, что его друг монстр. Но больше всего он видит другое. За тёмной высокой фигурой главного человека Мафии стоит он. Его уничтоженный насмерть миром друг.