Сокровище.

Володя был настоящим подарком судьбы. Он появился в его жизни именно в тот момент, в который должен был, сделал то, что нужно было. Когда становилось невыносимо, когда всё казалось отвратительным, когда сама мысль о жизни дольше, чем ещё пара лет, вызвала тошноту — тогда появлялся Володя. Просто сидел рядом, мог достать из рюкзака какую-то дешёвую отраву, которую несомненно украл; иногда он тихо шептал о хороших вещах или вообще шутил. Но никогда не оставлял в одиночестве, даже если его очень сильно просили. Несмотря на то, что его могли ждать или искать по всему району, несмотря на то, что бабушка пытается дозвониться уже десятый раз, ведь темнеет, он все равно был с Женей. Но Володя появлялся не только, когда у Жеки всё плохо, он с ним и радость разделял — и в болезни, и в здравии, как говорится. И оценкам хорошим не завидовал, и майские вечера на гаражах коротал, и домой водил, даже приставку свою одолжил, хотя это последняя ценная вещь в доме. Женя тоже не брезговал помочь. Часто Володя ночевал у него, брал в долг, и почти никогда не возвращал, но Жека и не требовал, давал списывать. «Вове-то совсем не до учёбы» — пробегало у Жени мысль, когда друг вновь неловко пытался объясниться и попросить переписать домашнее задание. Жене не жалко — он делал всё, что в его силах, для него. Володя стал неким сокровищем. Он — самая драгоценная вещь для Жени, последняя ценность. Его тоже надо было оберегать защищать от чужих глаз. Каждый порез бережно обрабатывался, кровь, что могла остаться под ногтями, тщательно вымывалась, порванная одежда зашивалась. При Жене ни одна слеза не упала: он вытирал их своей же футболкой, иногда пальцами размазывал по щекам, старался развеселить, чтобы морщинки и складки от улыбки не дали им скатиться. О своём сокровище Женя молчал. В школе они общались мало и холодно, ведь у каждого была компания. После учёбы они часто шли в какое-либо тихое место, где и одноклассников не встретишь, и людей мало ходит — часто сидели на гаражах на окраине города; иногда Женя мог позвать к себе. Тогда отстранённость сменялась заботой и весёлостью. Пусть другие не знают, какое у Жени сокровище, чтобы никто не вздумал похитить. Без Володи для него жизнь — не в жизнь, а в каторгу. С Вовой по-настоящему весело, по-настоящему приятно, по-настоящему интересно. С Вовой по-настоящему. Женя пытался общаться с другими — выходило слишком наигранно, искусственно; никто не разделял его интересов, не понимал его мыслей, да даже не пытался понять — всё о себе, о себе, о себе. Поэтому Володя стал настоящим сокровищем.

***

Прошло больше половины учебного года — сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь… Листья давно распустились, от снега осталось одно слово, всё благоухало и звенело весенней радостью, апрель уже вовсю цветёт. У Жени не сходила улыбка с лица, он отсчитывал дни до конца учебного года и уже чувствовал лёгкий запах свободы. Володя, наоборот, сделался мрачным, молчаливым, практически невидимым; он стал бледнее, щёки впали, а синяки под глазами только чернели. Реже он сидел с Женей на ветхой ржавой крыше старого гаража, реже проводил вечера с ним на кухне и почти перестал есть. Теперь только холодно прощался и сразу убегал домой, оправдываясь неотложными делами. Володя был где-то далеко. А Женя и не беспокоился — у них же всё хорошо, Вова точно предупредит, если будет нужна помощь. Всегда так делал. Со спокойной душой парень возвращался домой, лишь иногда, ближе к вечеру, звоня Володе — «вдруг что-то произошло, сегодня нервный был». Всё реже и реже они встречались, почти не общались — в школе двумя фразами перебросятся, на этом и все, — а после Вова и вовсе перестал приходить в школу. Писал, что ремонт затеяли, поэтому теперь не ходит, потом совсем перестал брать трубки и отвечать на сообщения.

***

Теперь Володя очень далеко. Уже давно наступило лето, даже в школе не поговорить, не увидеться. «Абонент временно недоступен» — девиз последних дней для Жени. Никого теперь нет: ни на гаражах, ни у него на кухне, ни во дворе. Солнце палит который день, всюду зелень, визжат дети и лают собаки, а для Жени все стало тусклым, противным. Теперь для него нет ни улиц, ни площадей, даже лица теперь до одного похожи. Будто сердце вырвали — внутри чего-то не хватает, что-то потерялось, что-то родное, близкое. Ушло и не вернулось. А ты не можешь поверить, что не вернётся — всё косишься на дверь, ждёшь, на каждый шорох, на каждую тень оборачиваешься. А когда понимаешь, что показалось, что никто уже не придёт, что-то ломается внутри, ещё сильнее, чем было до этого. Острыми концами царапает изнутри, а крови льётся так много, что металлом в горле отдаёт — вытечь мешает ком из слёз.

И не стало улиц, лиц и площадей Будто не вернулась мама из гостей Ни теней, ни света, выключен торшер Только чёрный цвет из всех карандашей Тихо в домофонах, и не жди ответ Нас давно нет дома, да и дома нет

Никак Женя не мог понять, что произошло. Вокруг наспех окрашенного в голубой заборчика стояла толпа — женщины, старушки, пара мужчин, совсем с краю стояли подростки. У кого ни спроси — никто точно не знает. Взрослые говорят, что убили — да как! — лица не узнать, череп бутылкой проломлен, всё тело в крови, чуть ли не сшивать надо было; подростки же говорили, что вены только порезаны были, оттого кровищи много на одежде, а голова целая. Ясно одно — Володя умер. Он был похоронен рядом со своим отцом, по которому так скучал и о котором так много рассказывал. Про похороны кто-то из общих знакомых сообщил. В первый раз Женя почувствовал, как внутри что-то разрушилось, навсегда. Стоять он не мог, на гроб даже не смотрел, потом ещё месяц не мог спать, есть, думать о чём-либо другом. «Не может быть так, не мог он умереть, не могли его убить, сам себя он точно не мог… почему не рассказал, почему не увидел, почему не остановил, почему… почему… почему?!» — крутится и крутится в голове, а теперь других пластинок и нет. Теперь вообще ничего нет.

И седых забрали, и румяных крох Никого в подвале не оставил Бог Не услышать эхо, не исчислить дней Неужели сверху всё ему видней?

-Неужели Богу действительно видней? — шёпотом вопрошал Женя, а по щекам шквалом шли слёзы. Он уже не боялся холодного креста, который также покрасили в голубой, в цвет блевотины у Есенина — теперь и у Жени; не боялся такого же холодного молчания, холодной земли, несмотря на нарочито летнюю погоду, под которой покоилось холодное тело его друга. Он теперь ничего не боялся. Он тоже похолодел. Женя уже отошёл от могильной ограды, хотел идти обратно по песчаной ухабистой дороге, но забыл отдать то, что принёс специально для Володи. Прямо рядом с крестом стояла разрезанная пластиковая бутылка с водой — своеобразная ваза, — куда ставили цветы покойнику. Однако ему приносили только искусственные, Женя же не мог себе позволить такой наглости. В «вазе» стояло уже несколько живых цветов, каждые две недели их становилось больше. Сегодня — две белые астры. Теперь всё. Женя встал с колен, вытер слёзы и одними губами попрощался, обещая вернуться. И будто снова что-то с хрустом сломалось. Сокровище теперь находится там, где должно быть — под землёй, словно пиратский клад, чтобы никто не нашёл и никто не похитил.