Одержимость

      Очаровательный. Без преувеличения. Идеальная полировка, сияющая не хуже Земного солнца, а на его свету — завораживающе ослепляющая. Подобранная в тон бордовой обшивки сиреневая полоска пламени мелькала в пределах бокового зрения. Он — тот самый автомобиль, сошедший со страниц земного глянцевого журнала о машинах. Та самая красивая картинка, кричащая «купи меня!», смотря на совершенство которой невольно возникало подобное желание.       На Земле на такую красоту, как говорят люди, грех не заглядываться, а на Кибертроне… впрочем, тоже.       Однако, если в людском пространстве этот автомобиль являлся обыкновенной мечтой автолюбителей, вещью, которую многие были бы не прочь заполучить, то в их родном мире — он был недосягаемым. Влажной мечтой любого озабоченного танкобота, всякого меха, у которого есть минимальное представление о привлекательности.       Смоукскрин был из вторых.       Нокаут манил, дразнил, красовался, но редко подставлялся. Автобот слишком заглядывался на него, понимая, что желание прикоснуться к этим блестящим платам, дотронуться до колёс, сжать их резину собственными пальцами, прочертить самостоятельно привлекательные линии лицевой, честплейта слишком велико. Когда-нибудь, подумал Смоукскрин, он это сделает, потому что Нокаут невероятно привлекателен. А отдастся он добровольно или не совсем — другой вопрос. Оптимус многозначительно молчал, когда в одном предложении проскакивали слова «компромисс» и «десептиконы».

***

      Он гнал по пустующим улицам Невады за горизонт. Рядом — он. Нокаут, ведомый азартом, отступать не желал. Смоукскрин вжал газ как мог. Перегнать профессионального гонщика-нелегала — дело одной сложности, объяснить Прайму своё внезапно появившееся увлечение во время ночного патрулирования (когда он узнает, разумеется) — ещё сложнее. Гонки не были его стезёй и даже сейчас, когда они оба входили в опасный поворот местной лестной глуши, он слегка нервничал. Если Нокаут пострадает, то Смоукскрин не посмеет его убить: взять в плен — возможно, взять за просто так (держать в манипуляторах так долго, чтобы его краска осталась на кончиках собственных пальцев; всё же прикоснуться к разогретым шинам, погладить желанные платы; нагло облапать, грубо говоря) — ещё возможнее. Моральные рамки не были первостепенным качеством, необходимым на войне, чтобы выжить. Если сам он пострадает, Нокаут его добьёт: в отличие от бота, медкон считал себя красивым, но никак не его.       Смоукскрин и сам не понял, каким образом миниатюрный бампер, мелькавший перед его оптикой, оказался в кювете. Сам он, подгоняемый адреналином, едва справился с управлением, в то время как Нокаут позорно улетел вниз.       Бот трансформировался и спустился по крутому склону, лицезрея, как Нокаут заметно (слегка наигранно даже) недовольно смотрит на собственные поцарапанные дверцы с прилично стёршейся аэрографией. — Ты, шарктикон ржавый, меня поцарапал! — злобно рыкнул он. — Я не хотел.       Смоукскрин и сам не понял, зачем это сказал. Вдруг вырвалось, ведь нахмуренный Нокаут с потускневшей обшивкой, а не нагло улыбающийся и блестящий назло врагам был ему не так симпатичен; но всё ещё оставался привлекательным, конечно. Даже погрязнув в органических зарослях, в дорожных грязи и пыли он не утрачивал своей природной элегантности, с которой крутился вокруг своей оси, оглядывая масштаб ущерба.       Наступила недолгая пауза, в течение которой медкон, в замешательстве скрестивший манипуляторы на груди и с нехорошей подозрительностью смеривший врага взглядом, переговаривался с кем-то по внутренней связи. — Автоботская честность, которой вы так кичитесь, — в метре за Нокаутом образовался земной мост, а он, не поворачиваясь к боту спиной, сделал несколько осторожных шажков назад, слегка смягчаясь в лицевой (которая вновь приобрела те самые опасные хитрые нотки) не то от удивления неожиданных якобы извинений, не то умасленный ими, — во всей красе.       Секунда — он исчез.

***

      Мегатрон мёртв, большая часть его армии отправилась за ним к Всеискре, а эти ошмётки былой десептиконской элиты были разрознены и дезинтегрированы.       Малочисленное сборище однотипных десов (и не могли сделать их хотя бы разноцветными?) было решено содержать здесь, в камерах Немезиды, пока они все не вернутся обратно на родную планету. Когда мало-мальски отстроят здания на Кибертроне, одно из них переоборудовать под тюремное общежитие.       Так командовал Оптимус, Магнус велел исполнять, а Смоукскрин повиновался. Почти беспрекословно.       Лишь одного десептикона, неминуемо выделяющегося среди остальных, солдат заметил вжавшимся в стену возле двери дальше от всех остальных.       Поникший лицевой с мутным взглядом Нокаут, прислонившийся к стене вдали от сознаковцев, был похож на античную скульптуру потерянного, сбившегося с жизненного пути меха. Невыразимо красивого древнего кона, обычно не знающего горестей, купающегося в радостях и удовольствиях. Не слишком разумного и рассудительного меха из привилегированной элиты, но неоспоримо коварного, которому в мочь было соблазнить даже самого грозного и тугопроцессорного трёхрежимника.       Постучавшись по внутренней связи к Прайму, он не шибко заинтересованно (на самом деле притворяясь, ведь разве ему, рядовому боту-гвардейцу, не всё равно ли на участь какого-то там десептиконского медика?) задал один вопрос.

***

      Рассерженный, расстроенный, разочарованный, уставший, невесть ещё какой медкон (становившийся в таком состоянии похожим на Ретчета) не шёл ни в какое сравнение со своим обычным образом, но, рассмотрев его корпус с каждой из сторон за этот мегацикл, полный суеты и сумбура, Смоукскрин уловил какую-то долю удовольствия; удовольствия такого, когда почему-то закованный Нокаут, чей корпус находился в его почти полном распоряжении, вызывал в его Искре странное недоброе тепло. — Нет-нет, — весомо проговорил Смоукскрин, до лёгкого дискомфорта сжал его плечо, подтолкнув в сторону крайней камеры, стоявшей почти впритык к началу автоботского жилого корпуса. Нокаут, не оборачиваясь, лениво прошагал к камере временного содержания. — Тогда будь добр, — отчуждённо проскрежетал он, — освободить меня. — Нет.

***

— Нокаут, — Смоукскрин неестественно довольно, словно надравшийся стантикон (Вайлдрайдер в частности), ухмыльнулся и провокативно помахал полиролью перед чужой лицевой.       Взгляд алых окуляров вспыхнул ярче. Окажись сам автобот в подобной ситуации, ни за что бы не поверил, что в итоге долгой кровопролитной войны с миллионами невинных жертв среди гражданских и всеми зверски убитыми рядовыми служащими, главным катализатором станут… полироль и воск.       Всё ещё красивый, но печально посеревший корпус с когда-то глубоким бордовым оттенком красного всем своим естеством потянулся к желаемому в руках бота, но сладкое наваждение исчезло так же, как и появилось. Нокаут взял себя в руки, подавив порыв, и как никогда высокомерно фыркнул: — Для тебя — доктор Нокаут. — Военнопленный доктор. — Я знаю, — названный дерзко, но преувеличенно обаятельно улыбнулся, сделал бесстрашный шаг к Смоукскрину, — что ты не умеешь быть жестоким, — и, мрачно усмехнувшись, добавил: — Без повода.       «Иначе выстрелил бы в тебя тогда на склоне?».       Такова, усвоил он, суть Нокаута: провокативный шлакодел, не знающий ни базовых правил субординации, ни страха, потому что, уверен автобот, его подпрограммные коды самосохранения базируются в первую очередь на бесценной полировке и эффектной аэрографии кона, а только потом — на собственной Искре. Но, стоило признаться, в какой-то степени Нокаут был прав: Смоуки не любил жестокость, беспричинную — тем более.       Смоукскрин отстранённо взглянул на отдалённое подобие праксиканского воска, который он смог достать в недрах их земной базы, и на полироль, найденную как раз здесь, на Немезиде. Видя ревностный взгляд Нокаута, можно было с легкостью предположить, что второе из найденного принадлежит как раз ему.       Сам же Смоукскрин в последние декациклы, когда одинаково штампованные коны уже переставали вызывать к паранойе, а в процессоре боевые протоколы не активировались на каждом таком визите к Нокауту, всё чаще задавался вопросом: а как не терпящий (почти не терпящий, если не учитывать Старскрима) вольностей, грозный Мегатрон мирился с поведением этого развязного диссидента? Одни нелегальные гонки, которые он заставал во всей опасной, но завораживающей своими рисками красе во время ночного дежурства чего только стоили. А это ещё и было на Земле, а представить, какие такие проходили на Кибертроне, да в подполье десов было нетрудно. — Я могу прибегнуть и к другим методам убеждения, — внезапно жёстко отрезал Смоукскрин и кивнул на навороченную платформу позади кона с разного рода заклёпками и с угрожающе большим количеством всяких насадок.       Нокаут сжал пальцы в кулаки, неуютно подвигал скованным запястьями, проверяя блокираторы на прочность («нет, Нокаут, руку в пилу ты не сможешь трансформировать») и немного криво ухмыльнулся: — Ты будешь умнее своих товарищей, но сейчас ведёшь себя хуже беспроцессорного дрона. Всё, что я знаю, я выложил.       Остатки десептиконов необходимо было найти и, если не ликвидировать, то посадить под замок подальше от чужой оптики новоприбывших автоботов, заверенных, что Кибертрон ныне в безопасности, тирания Мегатрона изничтожена под корень, а почти все десептиконы изолированы. Победа автоботов в этой несоизмеримо продолжительной и жестокой войне была вырвана из лап врага из последних сил. Недопустимо позволить жалким остаткам проигравшей стороны даже попытку склонить чашу весов в свою пользу. — Вынуждаешь, — и Смоуки, отложив полироль с воском на стол, неспешно двинулся к нему, к Нокауту, теперь отступающему назад.       Он, как ни крути, ценный кадр. Одного Ретчета на всех не хватало, учитывая ту быструю программу восстановления, наскоро разработанную Оптимусом и Магнусом, поэтому приходилось перебиваться помощью с противоположной стороны. Разумеется, под строгим и тщательным наблюдением, не давая Нокауту в манипуляторы ничего лишнего. Такое отношение, разумеется, не льстило слишком заносчивому медику, но видя, в каких условиях вынуждены кантоваться его прежние товарищи, он поджимал глоссу и молчал. — Последний шанс, Нокаут.       «То, с чем боролся Мегатрон для своих собратьев, всё же обратилось для них в реальность», — с равнодушием подумал бот, смотря на новые порядки. На словах всё казалось на толику безобиднее, чем есть, однако ему было без разницы, как выживают десептиконы в тюремных камерах и на каких пайках перезаряжаются. Единственный, кто его реально волновал, — это непокорный медик. — Разберу тебя на гайки и расфасую по нескольким складам в разных частях Кибертрона, — проклёвывающаяся угроза в голосе звучала б весомее, не выгляди тот так напугано. Доктор вжался колёсами в стену. Лишённый путей отступления, безоружный, беззащитный — полностью уязвимый — тот, которому никто ни из десептиконов, ни из автоботов не поможет; со скованными запястьями, бегающим взглядом сияющей в полутьме алой оптики.       Смоукскрин чувствовал то, что он действительно готов переступить границу безвозврата. Он не хотел взывать к жестокости где-то в глубине своей Искры, но соблазн был велик.       Подцепив пальцем острый подбородок, Смоуки заставил кона взглянуть на себя: — У тебя ведь нет инсигнии, верно?       Глупо было предполагать, что за всё то время гонок, встреч на поле жарких битв, смертоносных столкновений за ничтожные ошмётки энергона на Земле, свиданий в тюремной камере уже после победы, допросов он не заметит это. У почившего Брейкдауна, как рассказывала Мико, её тоже не было. — Я же…!       Грубо сжатое бедро вынудило кона замолчать, шокировано сузив оптику. Тёплый огонёк вседозволенности, метавшийся в Искре бота с самого момента осознания почти-одержимости-но-всё-же-заинтересованности красным коном, вспыхнул ярче, превращаясь в настоящее пламя. Нокаут уже готов был вновь срастить со стеной, когда Смоукскрин призывно положил ладонь на его фары, другой закрывая тому рот. — Я знаю, что ты желаешь перейти на нашу сторону. На сторону победителей.       Как он и думал: даже под слоем тюремной пыли его броня оставалась безупречно гладкой; под чувствительными кончиками пальцев не проскакивало ни единой царапинки. Одним словом — идеал.       Манипулятор Смоуки опустился ниже, пальцы невесомо огладили паховую броню под сдавленные стоны-ругательства. — Не стоит бояться, — бот обнадёживающе улыбнулся, крепче зажимая ему нижнюю часть лицевой, — я не стану тебя коннектить без твоего согласия.       Нокаут задушено взвыл, когда паховая броня стала раскрываться, активно отзываясь на принудительные ласки. Его внешние датчики, осознал Смоукскрин, крайне чувствительны. А что там с внутренними? — Глупо надеяться, что за время служения Мегатрону, — он остановился, давая трясущемуся Нокауту, находившемуся на грани безмолвной истерики, настороженно замереть, — на тебя никто не посягал. Или…       Нокаут опасливо сузил оптику, сжав денты, чтобы не взвыть. Смоукскрин усмехнулся: — Дай-ка подумать… Как там его звали?.. Брейкдаун, да?       Когда не менее рассерженный, чем напуганный доктор уже готов был разразиться новой немой тирадой, попытаться хоть вывернуться вместо бестолкового ступора, ударить шлакового наглеца, автобот резко дёрнул его за серво, вынуждая развести их ещё шире. — Ну-ну, — он продолжал гладить едва удерживающего равновесие Нокаута между ног, ощущая на своих пальцах выступающий, текущий по внутренней части бёдер хладагент, — я же тебя предупреждал. Последний шанс уже исчерпан.       «А это ведь даже не полноценная стимуляция».

***

      Тело Нокаута очень активно реагировало на его ласки, в то время как он шугался подобно жертве насилия. Не то чтобы Смоуки всегда был груб.       Он не считал себя интерфейснутым извращенцем, но как было не шлёпнуть этого симпатичного мерзавца по бамперу? Даже когда названный мерзавец этого не желал.       Нокаут, несмотря на полностью заполненные баки далеко не низкосортным топливом, почти личную кварту, минимум предвзятости со стороны, выглядел немного потухшим.       И было ли дело в том, что Смоукскрин достаточно часто находился рядом?       Он редко когда зажимал того со спины, нечасто трогал в местах чересчур интимных: кованые диски, прочные платы, гладкий шлем, стройные плечи и вся внешняя броня — то, что принадлежит ныне ему, Смоукскрину, и никому иному. А если дело доходило до коннекта, то автобот не был столь эгоистичен, чтобы развлекаться самому. Свою долю удовольствия тот тоже получал.       Нокаут первое время не шёл на контакт: избегал (это было тяжело, учитывая, что его местонахождение всегда ограничено), пытался оттолкнуть (и это было непросто, зная, что ему здесь доверяют, пока он беспрекословно выполняет приказы), сказать нечто такое, что отбило бы желание на любой — даже топливный — коннект.       Немного смятые платы, слегка поцарапанная обшивка — не наказание за отказы и неповиновение, а итог неуёмной страсти исключительно с одной стороны, ведь сам Нокаут ненавидел подобные изъяны, а Смоукскрину это нравилось. — Я предпочитаю более крупных партнёров, — не выражал Нокаут особого согласия, вынужденно располагаясь на коленях автобота. Сейчас он не выглядел так эффектно и грациозно, как прежде, однако сам факт его практически добровольного сидения на чужих коленях дурманил Смоукскрина как никогда. — И ценящих меня как…       «И ценящих меня как личность?».       Трахались они так же, как и виделись. Восстановление планеты — процесс долгий, сложный и трудоёмкий. Нокаут, находясь под шефством Смоукскрина — присмотром, больше похожим на рабство — не особенно сетовал на их график, в то время как боту порой чрезвычайно не хватало блестящих красных плат рядом и его очаровывающей язвительности.       Не то чтобы Смоукскрин был одержим. Особенно — каким-то там десом. Пусть и невероятно красивым. Даже в те моменты, когда после коннекта кон не уходил в перезарядку, подтащив серво к грудным платам, утыкаясь в коленные суставы шлемом, и молчал; молчал так долго, что Смоукскрин начинал волноваться. Потерянный Нокаут — дело одно, а вот он такой же, но загнанно всхлипывающий — другое. — Неужели тебе больно? — Нет. — Тебе плохо со мной?       Молчания красноречивее и не придумаешь. Даже робкое, как будто не им сказанное, выдавленное через силу «нет» не нравилось Смоукскрину больше молчания. Прижимая к себе столь желанное, прекрасное тело, он не понимал, почему Нокаут в его манипуляторах не желает успокаиваться.