Неизменное

       Олег Волков не любил проблемы. Олег Волков не любил чужие проблемы. Но Сережа, он не чужая, и не проблема. Сколько себя помнит, Олег никогда не думал над тем, чтобы бросить Серегу. И не в плане обещания, это просто… Что-то возвышенное и лучшее по всем канонам Разумовского. Любая картина, скульптура, да даже целый зал произведений искусства не мог сравниться с этим чувством. Никогда не отпускать, держать рядом.       Эти установки Волков поставил еще в Сирии, когда настолько сильно привязался к человеку, что посмел вообразить его. Сережа был глотком свежего воздуха, причиной выжить и явиться вновь. Горечь от ставки на него и давних знакомых, к которым притирался долгое время, никуда не ушла. После побега им пришлось учиться заново. Учиться жить, не как в приюте, но жить вместе. Знать, что остались только они.       И сейчас Волков как никогда слышал в голове набатом эту установку. Каким бы тяжелым не был Серый, он остался с ним и ответственность лежит на обоих. Нет разделений. Убийца и террорист. Ничего никогда не меняется. Но видя сейчас Сережу, кривящимся от салата и требующим нормальной пищи, что-то в Олеге опускается. Не в низу живота. Это не чувствуется как подростковая влюбленность или странная для мужчины легкость. Но семейная, по-настоящему теплая обстановка опускается между ними. Или ему хочется это ощущать.       — Волче, это невозможно, ты понимаешь? — да, глядя на такую самоуверенную речь, можно и подумать про то, что их отношения остались прежними. Но. Голос. Разумовского. Дрожал. Это невозможно было контролировать. Страх от гнева Олега и потребность закрыться непринужденными разговорами оставалась часто.       Олег не собирался вредить. Лишь чувствовал горечь, но объяснить это словами никогда не мог. Он умел разговаривать и простым идиотизмом не страдал. Хотя, видя такого сломанного жизнью Серого, он мог засомневаться в любом из вариантов. Ведь просить прощения не за что. А искать слова утешения не в его нынешних армейских привычках. Безусловно, хотелось вернуться в детдомовское детство, в самые близкие для них времена и чувствовать правильность. Правильность в самом чувстве нужды. Когда ты не пытаешься представить себя военными или независимым от рабочих условий ослом, тянущим тяжести жизни на себе. Когда даже такой субтильный и слабый на вид Разумовский может быть нужен.       — Не смей снова отмалчиваться!       — Я не молчу.       — Ты снова это делаешь.       Волков бы не молчал, будь на его месте любой другой, кроме рыжеволосого ворчащего чуда на кухне. Хотя и чудом того назвать было нельзя. Но Волков скучал. Действительно и бесповоротно.       — Уходи.       — Что? — голос Разумовского треснул, и дрожание отражалось по кухонной плитке.       — В спальню.       — Олег, я не знал, что ты такой.       Проигнорировав вмиг наглеющего Сережу, Олег тяжко вздохнул: «Продуктов не хватает. Собирайся и едем».       — Разве мне можно? В плане, выходить на улицу до сих пор это что-то… — Волков понимал, что Серому тяжело, когда Птица не является твоей осознанной частью и всегда находится рядом. А ты не помнишь ни черта. И не тебя, настолько блядски красивого растерянного мужчину винить. Не тебя сажать в тюрьму и не тебя насиловать, как морально, так и физически.        Волков осознавал, что происходит в «лечебницах» и в любых других заведениях. Поэтому не давал позволить себе даже мысли, что Сережа нуждается в нем. Прошло только две недели, а Олег распланировал их безбедную и тайную жизнь на месяцы вперед. Потому что есть опыт. Потому что любые сержанты в Сирию не приезжают нежными цветочками. Кто-то что-то с ними делал. И самое последнее, что мог представить Волков — делать в ответ.       — Можно, я же еду тоже, — подходить к Серому всё ещё казалось страшным, но делать что-то надо было, — لن ألمسك.       Брови Разумовского взлетели вверх, лицо, потеряв всякие признаки страха, уставилось на главного собеседника сегодняшнего вечера. «Не трону» — Повторил Волков, выворачивая карманы. Зачем — неизвестно, но мужчина уже озадачился поисками ключей, не только от машины, но и квартиры. Такое он Сереже не доверит.       На выходе из кухни они разминулись. Разумовский двинул к спальне, уже считая её собственной. Ведь Олег не ложился спать, не прикасался, не возвращал из кошмаров. Только наблюдал, ждал чего-то, а рыжее бедствие не могло представить себя хоть насколько то удобно, не видя настолько желанного человека рядом. Его словно зажимали, использовали удушающий и обезвреживающий, выламывая руки в лучших тюремных традициях и кошмарах. Он дергался, не мог показать, что это не вина вновь появившегося друга, но и самостоятельно винить его не мог перестать. Легче не стало, птица не ушла, иногда, контролируемо редко всё еще можно было почувствовать приступы агрессии. Но Сережа не мог, не после того, как Олег остался, не первый, но и не последний раз, лишь выжидая, пустить всё по чужим искажающимся желаниям.        Им ничего не светит. Уже поздно менять и исправлять. Вся жизнь прошла, осталась лишь пыль и давящий порох в легких обоих. Действительно, больше пуль никто из них не переживет.       — Олег… — хотелось, чтобы его услышал не кто-то, а определенный человек. Так часто и сильно в мечтах Разумовский представлял детские, полные надежды на встречу лица. Но сейчас, осознавая, что из них никто не остался прежним, мужчина мог сжимать ткань глупой растянутой футболки и прокручивать в голове, что все, когда-то имеющее значение между ними, исчезло, не оставив и следа.        Олег уже ждал у дверного проёма. Конечно же, он слышал своё имя на чужих губах. Спальня не была закрытой территорией, но в представлении Волкова что-то да значила. Для Серого, в любых случаях, значила ограничениями. Сколько бы недель не прошло, если его Волч сейчас посмеет оттолкнуть, то Птица попробует сбежать и, в этот раз, без лютых возмущений собственной половины.       Кто же знал, что в понятии Волкова ничего не брошено, ничего не кончено. И что обстоятельства не должны были сломать единственного важного для него человека. Никто не смел ломать его до, после и сейчас в особенности.       — Волч, ты. — это «Волч» звучало так осторожно и нежно, что Олег на секунду потерялся. Позволил желанию оказаться рядом быть сильнее, и ступил в комнату. Ровно на шаг. Ровно на минус одну ступень в их ограничениях.       — Собрался?       Никто не ответил, ничего и не требовалось. Но Разумовский впервые за период холода с двух сторон настолько быстро придвинулся к единственному, кто у него остался. Что он планировал делать? Очевидно, ничего опасного. Позволить лишь слабое прикосновение дрожащих пальцев к щетине волка. Она была жесткой, местами закрученной, но такой сладкой. Сам запах мужчины был приятным. Приятным своей терпкостью, отдававшей нагревшимся телом, даже ноткой пота.       Волков окаменел. Стоял на месте и не смел помешать. Пока Сережа этого хочет, пока Олег может смотреть в родные голубые глаза и наблюдать, он действительно позволит.       Поэтому уткнувшийся в щеку и слегка дрожавший Разумовский чувствовался слишком правильно. Впервые Волков задумался о том, насколько неверным был их возможный контакт всё это время. Крупные руки легли на спину Разумовского, не сжимая и ни в коем случае не стискивая до безобразного хруста костей. Он выжидал. Дальнейшие действия от него слабо зависели, поэтому Олег спокойно выдохнул, опаляя дыханием ухо рыжеволосого недоразумения.       Тот словно очнулся от кратковременной дезориентации. Храбрость ушла, но осознание, что его не оттолкнули, накрыло с головой. Разумовский пальцами нашарил петли для ремня на штанах Олега, не медля, поддел и закрепил свои ладони.       Так они и простояли бы не один час, вот только сварливые птичьи крики с кухни разрушили тишину и отлепили двух уставших преступников друг от друга.       — Не смей теперь от меня шарахаться, — возмущенно вспыхнул Серый, толкая Олега локтем и двигаясь к прихожей с целью надеть новейшие кроссовки. Волч действительно постарался и обеспечил своего дражайшего друга лучшей одеждой и не только.       Волков смог только потрясти головой и выкинуть все возникшие вольные мысли. Оставалось неловко вздохнуть и сделать пару пометок в памяти, потому что мясо в квартире давно кончилось, друг хотел деликатесов, а ворона трепала нервы с требованиями нормальной еды. А Сережа это просто Сережа, который это так не оставит. Стоило избавиться от бытовых проблем как можно скорее. И вообще. С каких пор человек военный так боялся обычного хозяйского нагоняя даже не от самого сильного из них. Наверное, с поры Серого, его злого взгляда и хмурящихся бровей вразлёт.       Сейчас стоило просто выйти следом и сесть за руль. Ведь по взгляду на своего рыжика можно понять, что ещё немного и нервный тик схватит машину, предчувствующую грандиозную аварию.       Пряча улыбку мастерским контролем, Олег действительно успел усадить друга и заранее обезвредил обоих ремнями безопасности. Дорогую тачку они не брали, ну как они, снова сделал всё Волков, что было вполне логично. Пару дней после всей шумихи Сергей проводил в комнате, запершись наглухо. И лишь спустя долгие уговоры и выбитую дверь Волче удалось войти и, по меньшей мере, накормить недоразумение. После утаскивая за шкирку в ванную. За время холодной войны через двери Олег позаботился о продуктах, шмотках и тачке. Намеренно не брал дорогую, не придурок же он в конце концов, но и самую ублюдскую не смел. Иначе Разумовский придушит его рядом с этим же корытом по всем канонам коммунистов с Цветаевой.       «Ну, Серый даже не возмущался, значит неплохая.» — единственное из положительных мыслей, что крутилось в голове, не мешая следить за дорогой.       — Мы лишь в продуктовый? — как бы невзначай осведомлялся Разумовский, отвернувшись к окну, и закинул ногу на ногу, кладя руки в замке поверх. Часто такими позами и движениями он напоминал Олегу тех противных критиков в галереях, которые гнали их ещё детдомовцами взашей, когда удавалось проскочить мимо воспитателей в культурно-просветительный музей. Сереге нравилось бывать там, и картинки он свои обожал разглядывать в книжках по искусству. Волку оставалось таскаться следом, либо притаскивать новые экземпляры ради довольной детской моськи.       Ностальгия так и напала, смешиваясь с приятными и не очень моментами, но всегда оставалось неизменное. Так иногда и порывалось назвать партнера в голове. Раньше партнера по прогулам в школе и побегам с детдома, позже партнера по домашке, когда поступление стало острым вопросом между их двойным будущим, а ныне просто партнера. Без каких-либо домыслов и грязных ожиданий. Они остались друг у друга. А это именно то, что хотелось осознавать, после моментов долгой разлуки. Серый был и останется неизменной, самой главной в его жизни.       — База вызывает Волче, алло, связь когда появится? — уже крутясь на месте Сергей пытался привлечь к себе внимание, игнорирование ему ух как не нравилось. Продолжая пыхтеть как ёжик, он практически сдался достучаться до серьёзной мины за рулем, — Издеваешься что-ли?       Когда злое фырканье начало успокаиваться, Волков отлепил взгляд от дороги и помассировал виски: «Я отвлекся.»       Брови Разумовского неестественно выгнулись и он вжался в кресло.       — Волков, мать твою, ты буквально за рулем, какое нахуй отвлекся?!       — Я следил за дорогой.       — В следующий раз делаешь всё сам. — Олег только вопросительно взглянул, поймав в ответ уязвленное закатывание глаз. Серый не будет сидеть дома в следующий раз по своей инициативе. И это даже не то, о чём стоило думать.       Путь до круглосуточного занял ещё порядка десяти минут. Недаром же они поселились практически на отшибе города. Лишение дополнительных удобств повседневной жизни в масштабах разыскиваемых личностей считалось разумной платой для спокойствия обоих. Никто не смел жаловаться, а Разумовский выглядел особенно довольным долгой поездкой.       Глушение двигателя могло считаться знаком к выходу из машины, но мужчины не двигались. Один не пытался вылезти без второго. А оный уперся в руль и грузно выдохнул, лишь сейчас отпуская текущие как мед воспоминания.       Разумовский старался не смотреть, даже уперся в колени взглядом, но касание к затылку тронуло что-то в самой глубине груди. Пальцы путались в длиннющих прядях и касались кожи осторожно, иногда позволяя поглаживания. Волков наклонился к давно знакомой фигуре и совершил тоже действие, на которое решился Сергей в спальне.       Лишь тихий шепот вырывался из сухих губ, пока тело опиралось на казавшуюся хрупкой фигуру: «Серый, позже подстрижемся.» Ответное мычание было единственным ответом, который, по мнению Разумовского не сумел бы спугнуть.       Он не знал, что его драгоценного Волче отныне нельзя спугнуть ни мычанием, ни любым другим словом.       Насколько бы колким оно не было.       В конце концов его нынешний Олег Волков реален.