Close To the Friend

      — Господи, — открывший ему на стук Дитер Кёлер производит впечатление человека, ни на минуту не сомкнувшего глаз после позднего ужина (во время которого Кёлеры — разумеется! — ничего не съели). — Время полтретьего ночи, вы вообще в курсе?       — Да вы что?! — Кэл изображает потрясение, выхватывает изо рта сигарету, незамутнённо выпуская в Дитера облако табачного дыма, и даже прижимает пятерню к сердцу. — Я был уверен что от силы, ну… ну два часа! Но никак не полтретьего. Эк я загулял, покуда шёл до вас.       Он бесцеремонно оттирает немца плечом в сторону (да-да, а вы думаете, для чего господь даёт лишний дюйм росту — вот именно для таких целей, устранять со своей дороги препятствия). Ещё более бесцеремонно протискивается в спальню, и если вам показалось, что подобное поведение подозрительно близко подходит к определению «вломиться»… то вам не показалось.       — Вы заваливаетесь ко мне в двенадцать, или в час, или в два, или вот — уже в полтретьего уже четвёртую ночь подряд, — нервно и устало выпаливает Дитер, стараясь говорить негромко и без экспрессии, чтобы не разбудить уснувшую дочь.       И явно очень старается не заводиться, хотя видно, насколько он уже на грани, потому что его только что не трясёт.       В номере Кёлеров темно, весь источник света — крохотная настольная лампа на столе, за которым отец и дочь обычно в анабиозном состоянии коротают время днём.       Кэл с интересом (и пожалуй, излишне поспешно) склоняется над столом, но нет. Это вовсе не герр инженер решил тряхнуть стариной и наконец взяться за ум (точнее, за составление чертежей новаторских авиаконструкций своих чёртовых немецких соотечественников). Нет. Это Лотте что-то там рисовала цветными карандашами, которые ей подарила Рейчел.       — Уверен, это бы заинтересовало наших штатных психологов, — хмыкает Кэл иронично, вновь выпуская облако сигаретного дыма, и указывает сигаретой на рисунок, изображающий отвратного вида монстра, от которого со всех ног спасается маленькая девочка. — Что за жуткое существо?       — Вы.       Кэл вскидывает брови: не то чтобы он не ожидал такого ответа.       — М, да у неё талант, — насмешливо замечает он почему-то крайне довольным голосом и, не убирая улыбки в дальний ящик, продолжает: — Вот бы ещё и её отец последовал бы её примеру и тоже бы попрактиковался с карандашом и бумагой.       — Я скорее дам отрубить себе руки, — раздвинув ширму, заграждающую проход в спальню, бесцветным голосом комментирует Дитер, отходя подальше вглубь едва освещённой комнаты.       Скрещивает руки на груди, прислоняется спиной к стене. Чуть расставляет ноги для устойчивости. Ну, то есть готовится держать оборону и отражать очередную атаку Каллума Фергюсона.       Кэл издаёт тихий смешок, делая очередную затяжку.       — Не советовал бы вам разбрасываться такими словами, — весело предупреждает он. — После того, как завалю своё задание я, а я завалю его, вы просто всё для этого делаете, мешаете мне просто изо всех оставшихся сил… Так вот, после меня вас, и вашу дочь передадут совсем другого пошиба сотрудникам. И кому-то тогда и впрямь могут что-то отрубить. Вы ведь понимаете, что я не шучу, Дитер?       И мысленно продолжает «руки-то и впрямь могут отрубить, чтоб ты не достался вместе с ними русским или америкашкам».       — Говорите тише, — отрывисто просит Дитер, едва заметно вздрогнув. — Я еле убаюкал Лотте, она два часа не укладывалась и скандалила.       — Да вам прямо можно давать премию «отец года». — Кэл просто со смеху прыскает. — Не можете успокоить дочь ни в ресторане за столом, ни в номере, уговаривая лечь спать. Наверное ваша бедняжка жена так страдает, наблюдая с того света за мучениями своей девочки с таким-то горе-папашей.       Помолчав пару минут, Дитер очень тихо произносит с застывшим лицом:       — Когда-нибудь это закончится. Так, или иначе, но закончится. И как бы это ни закончилось, но страдать она перестанет.       Нет-нет-нет-нет-нет, так не пойдёт. Ну-ка отставить подобные мысли.       Кэл показушно нахмуривается.       — Что ещё у вас за траурные настрои? — недовольно тянет он. — Пока что ещё средства убеждения третьей степени к вам не применили. Будете вести себя по-умному — и не применят. Если вы не будете дураком и позволите мне прийти к пониманию с вами. Мне вот кажется, что мы уже очень близко к нему подошли.       — Близко подошли мы совсем к другому, — еле слышно выдыхает Дитер, и зябко обхватывает себя руками.       — Расскажете?       Это не бином Ньютона, в самом деле.       Немец вперяет свой растерянно-застывший взор куда-то в угол. Кэл доподлинно знает, что гостиничных эльфов в отеле ранее никто не замечал, так что Дитеру просто не на что смотреть там, в этом углу.       В самом деле, в самом деле. Это просто прекрасно читается — его намерения. Прямо по этому уставшему и осунувшемуся лицу с ярко выраженными чертами представителя германской расы.       — Вы я надеюсь понимаете, — прикуривая себе наново, немного невнятно из-за зажатой зубами сигареты говорит Кэл, оживлённо взмахивая рукой, — что перспектива остаться в чужой стране совсем без родных и воспитываться в приюте для сирот — это гораздо более печальный вариант нежели то, что происходит с жизнью Лотте сейчас? Я просто хочу быть честным с вами Дитер. И хочу чтоб вы были честны — пусть не со мной, но хотя бы с собой. Не питайте иллюзий, что судьба Лотте заиграет радужными красками, едва ваше тело успеет остыть. Всё станет только в разы ужаснее. Ну, не для вас, конечно — вы-то разве что избавитесь от всех земных терзаний. А вот у вашей дочери они только начнутся.       Если уж зашёл разговор о честности, то Кэл не вполне уверен, что они ещё не довели затравленного и запрессованного немецкого инженера до решения прекратить эту непрекращающуюся осаду его бастионов самым радикальным и действенным способом. Он опасно близко от критической границы отчаяния. У него просто могут не выдержать нервы. И он сорвётся. Причём совсем не туда, куда хотел бы его подтолкнуть Кэл.       Сломай его, цедил полковник, науськивая Кэла. Ты. Должен. Его. Сломать! Сломай мне его, Каллум!       Мне чертовски не помешал бы глоток виски сейчас. Чертовски. Я опасно близок к тому, чтобы сломаться самому. Чертовски близок.       — Ваша дочь проснулась, — невыразительно говорит Кэл, Дитер с недоумением смотрит на него, а Кэл тыкает в сторону ширмы сигаретой. — Дыхание изменилось. Когда человек спит, он всегда дышит по-другому. Давайте продолжим этот разговор у меня. Ей совсем ни к чему слышать, о чём пойдёт речь.

***

      — У меня остаётся критически мало времени, — буднично сообщает он с пола, где относительно уютно устроился с большим стаканом, наполненным виски (уже наполовину наполненным), докуривая, наверное, уже десятую сигарету за последние пару часов.       Дитер сидит ровно так же на полу — прижавшись спиной к стене — напротив Каллума. Его стакан с виски полон, и Дитер даже из вежливости не спешит хотя бы изобразить что хотя бы пригубил напиток.       Это прямо НИКАК не нравится Кэлу. Бухать в одно рыло как какой-то прожжённый алкаш вот вообще ни разу не весело.       Не то чтобы его отчаянно тянуло веселиться и зажигать. Ну разве что заранее поминки по Дитеру Кёлеру справить. Он вон, судя по выражению его физиономии, явно как раз уже докопал свою яму на два метра под землёй и с характерной чёртовой немецкой аккуратностью сейчас примеряет эту яму под свой рост.       — Дитер, вы меня вообще слышите? — осторожно стучится в железобетонную стену между ними Кэл. — Счёт идёт на дни. У меня отберут вас. И отдадут вас в руки костоломов. Я сейчас не в переносном смысле о них так говорю. Никто никуда вас не отпустит, чтоб вы теми же ногами побежали радостно в советское или американское посольство. Скорее вас уж тогда…       Мда. Он слишком устал и слишком бодро взялся лопать виски полстаканами.       Едва успел поймать свой язык прежде, чем тот вприпрыжку убежал по кривой дорожке неуместных откровений.       — Я не настолько наивный идиот, как вы полагаете, — сухо шелестит Дитер, и у него по-прежнему этот застывший взгляд, и это уже не загнанность, это уже этап на котором принимаются решения и набирается решимость для конкретного шага. — Не настолько, чтобы не подумать о таком варианте развития событий. «Так не достанься ж никому», да, мистер Фергюсон?       — Эка вы мрачно, — смеётся Кэл. — А чего вы так ерепенитесь, Дитер?! Ну вот представьте, проникнувшись к вам, я контрабандными тропами отправляю вас назад в Германию, иииии… И что? Ни работы, ни дома у вас там нет. И денег нет. Куда пойдёте, чем займётесь? Где ночевать станете? Чем дочь накормите? Она ведь у вас что попало не ест. Только то что по мамочкиным рецептам.       у Дитера Кёлера какое-то собственное восприятие всего, и встрепенулся он на одно конкретное слово, вцепившись глазами в Кэла:       — А вы ко мне прониклись?       Вот. Вот. Чтобы выиграть чуть времени, хотя бы несколько секунд, приходиться прятаться за зажигалкой, щёлкая колёсиком в попытке высечь искру при почти полностью израсходованном запасе газа.       Так-то — ну, сегодня же ночь честности — Кэла подбешивает примерно всё. И это задание, и этот немец, и несчастные жизненные обстоятельства этого немца.       — Ну… с поправкой на германское гражданство… — Кэл неопределённо взмахивает рукой. — Думаю, что к вам я отношусь всяко лучше чем относился ко всем вашим соотечественникам до наступления этого, сорок шестого года.       И вспыхнувший было живым интересом Дитер гаснет прямо на глазах.       — А, — нейтрально откликается он.       — Я бы с удовольствием записался в ваши ассистенты на время работы над экспериментальным образцом, — примирительным тоном предлагает Кэл. — Я фанат авиаконструкторского дела. Меня увлекает процесс создания нового самолёта. Неужели вам самому не хочется вернуться к любимой работе? Мы делаем вам прекрасное предложение.       И Дитер негромко, но очень нехорошо смеётся в ответ.       А Кэл, заметив, как зло сузились глаза немца и по-хищному заострилось лицо, отстранёно заключает: ну вот, хоть какая-то воля к жизни.