The blues

Он закапывал себя всё глубже и глубже. Он забыл, что такое настоящая тишина; даже она, призванная приводить ум в порядок, встала не на его сторону, а только и позволяла губительным мыслям разрастаться с отчаянной скоростью. И в те редкие моменты, когда в проигрывателе останавливалась пластинка или за окном утихал дождь, настигал безмолвный соблазн выпить, чтобы сбежать от давящей реальности. Так Леоне и обнаружил себя, слабо развалившегося на диване, с очередным бокалом дешёвого вина в руках. Глаза пощипывало от остатков растёкшейся туши, щёки едва стягивало от следов засохших слёз. Когда у него не оставалось сил плакать, он тянулся за бутылкой. Когда бутылка опустошалась, он выдавливал последние слёзы, жалея себя. Затем Аббаккио поднимался, пошатываясь и случайно разливая остатки алкоголя: среди многочисленных арендных платежей и чеков он не найдёт ни одного, не заляпанного пролитым вином. Прихрамывая, Леоне заходил в ванну, и его взгляд ловило единственное уцелевшее зеркало. Он поражался, что алкоголь по-прежнему щадил лицо; его вытянутое, бледное истощённое лицо, обрамлённое отросшими волосами, которое старили разве что только немногочисленные морщины и синяки под глазами. Выходя на улицу, что удивительно, днём, он с отвращением поглядывал на юношей и девушек вокруг: насколько же они глупы и слепы, раз не видят или игнорируют коррупцию и неоднократно переваренную обществом гниль? Одинокий и сражённый этим миром Леоне не понимал переживаний и проблем окружающих. Они казались ему такими мелочами, не стоящими и крупицы внимания — эти ублюдки просто не сталкивались с горечью настоящей жизни. Леоне знал, что размышляет как эгоист, циник и урод. Но всё это перекрикивалось одним-единственным клеймом «убийца», им же и повешенным в вечер, когда он окончательно потерял себя. Мгновениями Леоне охватывала неистовая зависть и мольба судьбе оградить всех от страданий. Это непорочными отголосками отзывалась его душа. Но всё, что чувствовал Леоне — это брезгливые взгляды в спину, словно все-все люди узнали о его грехах и слепили тьмой, что ныне он не мог разглядеть в себе остатки человечности. В какой-то миг голова заболела размышлениями о самоубийстве. Она разбаливалась от того, насколько он оказался слабым: достаточно слабым, чтобы спиться после увольнения. Он оказался достаточно трусливым, чтобы отвернуться от семьи и помощи. Трусость и слабость загнали Леоне до помилования смертью; потому что смерть была бы хоть какой-то определённостью, нежели фразы «из всего можно найти выход», «всё будет хорошо» и «никогда не знаешь, где тебе повезёт». Юнец со львиным сердцем когда-то поклялся избавить общество от пороков, пока сам не стал одним из них. И только сейчас Леоне готов был взяться за дело. А затем, среди многочисленных головных болей Леоне разобрал: «Аббаккио, не так ли?» Он оказался достаточно сильным, чтобы дожить до этого момента.