Освобождение

      Поздним вечером темно-синий Кадиллак 56-го года, проехав по хрустлявой гальке, подъехал к концу дороги. Из него, без лишней суеты и шума, вышли двое.        Крепкий молодой мужчина стряхнул невидимую пыль с собственной коротко стриженной головы и одним движением закрыл машину. Из багажника он достал большую старую лопату. Сморщив брови, больше напоминавшие две большие пиявки, он сунул свободную руку в карман темных брюк и со звуком хмыкнул. Его чёрная строгая рубашка явно стягивала чресла — больше, чем её хозяину хотелось бы. Она не давала двигаться по-настоящему свободно, делать что хочется в полной мере. Впрочем, выпуская из вида переоцененный кусок ткани, такую характеристику мужчина мог дать в последнее время всему, что его окружало.       Оставив небольшую дубовую коробку, перевязанную чёрной лентой, на обтянутом кожей сидении, с пассажирского места встала тонкая и словно растворяющаяся в воздухе женщина. Она медленно, но с нажимом стирала нечто, так же заметное лишь её глазу, с длинной шерстяной юбки.        Хрупкие пальцы цеплялись кончиками ногтей за миллиметровые крупицы, как тут же целая ладонь проходилась по ткани, словно волна по песку, на котором маленькие дети только-только что-то написали и уже наблюдают исчезновение своей незначительной записки.        Из мелкой вязки потихоньку высовывались петельки, ни на что не претендующие, однако раздражающие взгляд. Женщина продолжала сковыривать нечто с одежды, отчего создавалось впечатление, что она просто-напросто пытается достать до кожи.       — Пойдём.       Короткий зов вытянул даму из неизвестного ей самой ритуала и заставил наконец взглянуть на своего спутника.       Не произнеся ни слова, она аккуратно приподняла ранее лежащую коробку и взяла её перед собой обеими руками.       Вокруг двоих не было ничего, кроме друг друга, дорогого автомобиля и огромного тёмного поля.       Еще каких-то пару лет назад на нём выращивали рожь, что вскармливала ни один капризный рот. Однако, по и вовсе не важным для истории причинам, несколько гектаров были брошены и откровенно запущены. Широкий пласт земли пророс бесчисленным количеством высокой травы и сорняков. Поверхность была неравномерна, и на ближайший километр в поле, даже отдалённо, не приглядывалось протоптанной дороги.        Прекрасные поля цветов часто сравнивают с морем, но все же представшее перед угрюмой парой больше напоминало грязное болото. Оно совместило в себе оттенки зелёного, коричневого, буро-жёлтого и землистого. Словно подросток, что назло родителям не оставляет на собственном теле сколько-нибудь приятной глазу детали, эта равнина не пыталась скрыть личной неприглядности хотя бы за одной ромашкой.        Широкая пашня редко открывалась взору какого-нибудь дальнобойщика, случайно свернувшего не туда, но почти никогда не была объектом нацеленного поиска.       И все же, двое вступили в самую глубь травы, не говоря друг с другом, но определенно понимая смысл собственных действий.       Мужчина вышагивал бодро, на вид будто проверяя скорость своего же шага, как нечто неизвестное. Он рассекал полевые растения сильными ногами, не замедляясь и не всматриваясь. Легкая дама в тёмном стабильно отставала от него на несколько шагов, сначала прощупывая твердь земли впереди себя острым носом кожаного сапога.        В коробке, что она несла, по всей видимости находилось нечто очень хрупкое, поскольку женщина вцепилась в неё крепко, сильно напрягая худые руки, дабы минимизировать шанс раскачивания деревянного куба. Идя там, она только и могла гадать, сколько мелких букашек уже успели залезть на её сапоги, в её волосы, и сколько их еще будет. Мысли эти невольно заставляли её кривиться. Рот пересох и наполнился вязкой слюной: обоим хотелось пить, оба не подали бы друг другу и намека на свою усталость. Два женских глаза в основном были прикованы к коробке, к её царапинам, старательно избегая заглядывать в крохотную щель, в которой ничего, кроме тьмы, видно не было. Лишь на пару мгновений она всматривалась в широкую сутулую спину впереди и в неброские растения, что нагло щекотали её бедра сквозь ткань.        Чем глубже пара уходила в поле, тем глубже солнце погружалось в сумерки. Лиловый закат начал придавать обстановке собственный, довольно жалкий готический шарм. Сверчки заводили свою песнь громче и настырней, в наступающей тьме цветки клевера начали отливать темно-сиреневым и напоминать небольшие гематомы на и без того потасканной спине равнины.        Глядя на фиолетовый клевер, мужчине невольно вспоминалось, как, гуляя по окрестным улочкам с дворовыми мальчишками, они называли эти цветы кашкой и, срывая лепестки, высасывали из них мелкие капли сладкого сока. «Сам сок юности», — пронеслось у него в голове. Ну и пошлость, тут же подумал он.        Лишь тихое шуршание сзади и частые вздохи могли напомнить ему о своей попутчице.       Спустя ещё две минуты ходьбы в тишине оба одновременно, не сообщая об этом друг другу, стали ощущать себя странно. Движения стали напоминать сомнамбул; женщина почувствовала чётко, как вроде продолжая вышагивать ровно и контролируя груз, что та несла, она в то же время погружается в странную дрёму. Граница меж бодростью и небытием осознанности с каждой секундой стиралась, никого не предупреждая о своих планах. Серьёзному мужчине явно требовалась мягкая постель, дама желала прекращения бесконечного монотонного движения. И всё же, оба продолжали идти.       Тёмная спина перед ней и багровое поле слились в единый пласт, как наконец его голос отозвался в ушах.       — Приди в себя, слышишь? Вот он.       В секунду оба оказались у подножья высокого чёрного леса. Мужчина грубым движением руки пытался взбодрить свою спутницу.       — Убери руку.       — Может, мне понести её?       — Просто убери руки.        Его глаза пару мгновений блуждали по бледному лицу женщины, по её искусанным губам, по тонкому носу и впалым щекам. Её все же ещё можно было назвать девушкой, хоть и за последние года она нещадно захирела.        — Ты снова так же.       Его хриплый голос заглушил вороний крик.       Композиция совершенно разных деревьев представляла собой тесно собранный пучок, многие концы которого уходили в действительно большую высоту. Последние лучи солнца еще пробивались меж отдельных столбов, однако общий вид леса больше будто пытался отогнать от себя любого вошедшего, не оставив и намека на сказку. Поваленные стволы, хлипкие сучья и доносящийся из самой глубины неразборчивый гул.        Пара же больше не стояла на месте, а протискивалась меж сыновей природы дальше во тьму.        Теперь уже они шли практически вровень, по-прежнему не глядя друг на друга.       — Что, чёрт подери, значит «так же»? Как именно? Как тебя снова не устраивает?       Мужчина помедлил.       — Тебе все так же всё равно, ты все так же не думаешь о…       — Никто не думает. Ни я, ни ты, ни кто-либо ещё. У всех в мыслях только они сами и их бедные судьбы.       — Ты не права. Ты считаешь, раз сама лишена какой-либо эмпатии, то значит это норма.       На секунду её лицо пронзила раздражённая гримаса.       — Ты сам не имеешь представлений о норме. Вечно попрекая этим других, ты надеешься, что сможешь её для себя определить и ей следовать. Ты когда-нибудь всё же поймёшь, что осознать её тебе так хочется, только чтобы с большим удовольствием ей пренебречь.       — Это всё — лишь очередной поток философии, позволяющей тебе уклоняться от ответа. Меня тошнит от твоего страха перед правдой.        Сухая ветка хрустнула под ногой женщины. На этот раз она старалась вписаться в темп шага мужчины рядом, что получалось с трудом. Икры начинали ныть, но просить его об остановке она и не помышляла.       — Я честно не понимаю, кого ты пытаешься здесь обмануть. Можешь попытаться убедить в своей чистоте вон того жука, но мы то с тобой оба знаем, что правду ты только насиловал. Да и я тоже — только я этого никогда не отрицала, а ты с позором пытаешься замести следы. И перед кем! Накинь на себя паранджу, может так станет легче.       — Мне не смешно. В сущности никому уже смешно не было. Ты даже после случившегося пускала свои циничные шутки, и у всех лица бледнели. Ты не видишь границ, не понимаешь ситуации. Я сам не думал, что такое случится, но тогда это уже никого не веселило. И никакую правду я не насиловал: всё тогда развернулось против наших же с тобой интересов.       — Наши интересы были защищены надёжней чьих-либо ещё. Опять ты не хочешь признать собственной же привилегированности. Нам ведь в первую очередь было весело. Да, много они слёз пролили, стоя там, целуя его в лобик, но потом так же все, наедине с собой в туалете, пытались как можно скорее стереть его следы со своих губ, не выуживая из себя какой-либо эмпатии, — продолжая шаг, она впервые повернулась на него. — Меня в такой стыд бросает каждый раз, как ты упоминаешь это слово. Да, с точки зрения общей морали, сформулированной кретинами для кретинов — мы страшно неправы. Но ты знаешь, так же, как и я, что каждый сам для себя эту правоту кует. Прекрати оправдываться перед теми, кого сам никогда не считал за людей. Ты выглядишь просто как жалкая сука.       — Какая же ты…       Резко выпустив лопату из руки, мужчина схватил свою спутницу сзади за шею и притянул к себе ближе. Внутренне она ожидала подобной реакции, так что даже с виду была видна её готовность к перегруппировке и сохранению стабильного положения тела. Её чуть тряхнуло. На долю секунду они смотрели в глаза друг другу, как тут же оба услышали удар небольшого груза о деревянные стенки коробки. Лицо женщины побелело ещё сильней. Всё осознав, мужчина выпустил её из своей ладони, попутно бегая взглядом по лицу и ища попытку оправдать себя.        Тихий, почти незаметный звук привел двоих в страшное оцепенения. Они оба были нелепы. Резко присев на корточки, он схватил жестяную лопату с влажной земли. Пальцы покрылись мелкими крупицами грязи.       — Я не должен был. Посмотри на меня, — дама глядела куда-то вниз, очевидно сдерживая слёзы. Губы были строго сомкнуты, мышцы на лице дергались против её воли. Она всё так же продолжала сжимать коробку с недюжинной силой. — Я думаю, можно здесь.       Услышав это, женщина вновь задвигалась и отошла чуть в сторону.       Они стояли около массивного грубого дуба. Земля вокруг него была нетронута и представляла собой размякшую после дождя почву, на которой всё ещё в сумерках блестели влажные капли.        Солнце зашло полностью.        Луна проглядывала сквозь облака холодной, белой и безмолвной дымкой. Взявшись двумя крепкими руками за деревянную рукоять, мужчина чередовал движения. Он то вспарывал  податливую землистую плоть, что издавала при этом влажный, чавкающий звук, то, не без усилий, вновь вынимал лопату.       Казалось, зрелище по-настоящему зачаровало женщину. Она замерла и смотрела только на разраставшуюся дыру. Она не могла определить точно, сколько минут прошло с начала этого действия, однако с каждой секунды ямка становилась больше. Когда глубина показалась достаточной, мужчина с громким вздохом наконец остановился. Дальше оба простояли мгновение в тупом ступоре от неуверенности в дальнейших действиях.        — Давай её сюда, я все…       — Нет, я сама.        Она подошла ближе к вырытой яме.         — Отойди.        Не возражая и не замедляясь, мужчина встал чуть поодаль и теперь позволил себе наблюдать за чужими действиями. Наблюдать всё же не лениво, а чётко, не имея возможности отвести глаз.       Толстые высокие каблуки слегка вдавливались в землю. Колени дамы явно потряхивало. Она согнулась; легкие волосы упали на её белый лоб и глаза. Она мягко положила деревянный куб в землю, и сделав это, ещё пару секунд просто смотря на него.        Мужчина не мог увидеть этого, но по щекам её катились слёзы. Она выпрямила свою изящную спину и молниеносным движением смахнула влагу с щёк.        Не смотря ему в глаза, она отошла.  Где-то неподалеку филин прозвучал ровно четыре раза, после чего, как бы стыдясь своего вторжения, замолкнул.  В два шага мужчина вновь схватил свой инструмент, в этот раз начав закидывать горстки земли обратно в небольшую дыру.        Заделав всё до конца, он мягко придавил поверхность.        Через минуту пара в такой же тишине возвращалась обратно. Мужчина попытался мягко взять женщину за руку.       — Это ещё к чему? Не думай, что я тут раскисла в сантиментах. Мы сделали дело, теперь можно идти.       Спутник её так и опешил, издав сдавленный звук возмущения.       — Я тебя ни разу не понимаю. Совсем. Это не просто дело, твою мать, это и есть наша плата, неужели ты не видишь?!       Она издала гортанный стон, что на момент его по-настоящему напугал.       — О господи, я так больше не могу! Ты считаешь это справедливой платой? Ты считаешь её таковой для меня, я прекрасно знаю. Ты отвратителен мне. Ты заслужил всё это не меньше, чем я, но считаешь меня главной змеёй. Как же яро мечтаешь ты выйти из собственной кожи, но зачем-то продолжаешь и продолжаешь снимать её с меня!        Она остановилась. Безумные глаза её налились болью. Она четко смотрела на него.        — Послушай, прекрати впадать в истерики. Я делал это всё для нас, только для нас.       — Ты, сволочь, поймёшь уже или нет, что это никогда, никогда не оправдывает тебя так, как тебе нужно?! Так признайся уже, что это оправдание, отпущение, оно не имеет веса, оно не нужно тебе! Ты всё время испытывал кайф, и ещё какой. Стоило свалиться на нас небольшой мелочи, казусу, и ты принял его за кару божью. Ты слаб и низок. Я ненавижу тебя.        — Ты считаешь это мелочью?       — Я говорю то, о чём ты сам думаешь, но, в надежде сойти в их глазах за раскаявшегося, не говоришь. И ещё и предъявляешь мне за это!        Вена на лбу его вздулась, голос наполнился непомерной яростью. Сам того не заметив, он выпустил лопату из руки и размахивал уже двумя ладонями.       — Ты просто бездушная тварь, которая никогда не признает, что мы зашли туда, куда нельзя было. Ты даже сейчас не можешь сказать, что жалеешь! Ты…       Последнюю фразу свою она произнесла, уже сорвавшись на хриплый крик.       — Я ни о чем не жалею, это ты, блять, пытаешься внушить мне обязанность ощущать вину!        Сизая луна, не желая видеть дальнейшего распятия двух грешных душ, скрылась за тёмными тучами так, что последний свет покинул огромный лес.       В темноте один, схватив так удобно лежащий, крупный, не ограненный и увесистый булыжник, с размаху, ловко и точно, ударил по черепу другого. Повалив одного, второй бил наотмашь, впав в не имевшее ничего общего с людским безумие.        Продолжая бить свою пару, состоящую на деле из такой хрупкой и неприятной плоти, один разносил средь деревьев страшный крик, заставивший прервать свои речи всех местных обитателей. После удара неизвестно какого десятка по счету, охваченный яростью-таки остановился. Лицо поднялось, пробиваясь дикой дрожью и глядя на сотворённое. Выкинув самое первобытное из орудий, один из двоих остался в тишине. Избавившись от человека, с которым они разделяли всевозможные пороки, он освободился.  Не от собственных поступков и пороков, но от напоминания о них. И теперь, растирая густую кровь по собственной шершавой коже, решившийся остался один со своим выбором, своей моралью и своим личным путём, состоящим из оправданий и уловок, самообмана и попыток сбежать — со своим персональным путём в ничто.