О цветах

Антону очень нравилось делать всякие букеты, экибаны, гербарии, венки. Некоторые он ставил у себя в комнате, некоторыми украшал дом. Но чаще всего, все это добро он дарил маме, Оле, Полине, Кате и другим своим одноклассницам. Ему нравилось делать приятно другим. Вот и делал девчонкам своеобразные подарки. Антон видел в этом прекрасное. Конечно, делал он это все не очень профессионально: но это делал он. Со всеми недочетами, ошибками, но зато он. И тем, кому Антон дарил это нравилось именно это живое исполнение. Что букеты были живыми, «дышащими». Его. Рома же, напротив, не понимал этого культа цветов и нежностей. Или подарков. Он-то дарил подарки из праздника в праздник. А дарить подарки в обычные дни... Ему как-то неловко. И стыдно от чего-то. А что говорить-то? Если в праздничные дни можно пролепетать какую-то сладкую, надурманенную речь, то в обычные дни... Ромка терялся. Он и так в длинных речах не был силен, так тут еще и так... Трудно. Да и делать подарки своими руками он не умел. Показать любовь действиями – вот на что он горазд. А подарки... Сложное дело. Тем более какие-то цветочки. Не его это. Они с Антоном очень сильно отличались. Они – как огонь и вода. Лед и пламя. Слишком уж разные. Вот и сейчас, пока Петров сидел и усиленно писал что-то в тетради, Рома вальяжно качался на стуле, то и дело поглядывая на своего соседа по парте. Да тут и к гадалке не ходи: и так понятно, что они сейчас пишут что-то очень важное, а что именно – Ромка пока еще этого не выяснил. Пихнув Антона в живот, он чересчур громко для шепота спросил: — А че мы щас делаем? И хули весь класс так корчится? Говно высрать не могут? — «остроумно», ничего не скажешь. Настолько остроумно, что Рома над своей же шуткой начал смеяться, что, конечно же, не обошло внимания Антона. На это он лишь закатил глаза и сунул ему прямо под нос его же листок с его же вариантом, до этого летящий по всей их парте. А сверху надпись: «Административная контрольная работа по истории... ». Дальше Пятифанов читать не стал – догадался, что влип по полной программе. По уши в дерьме. От досады хотелось вскрикнуть, но он лишь протёр лицо и вновь глянул на этот несчастный листок, который хотелось сжечь нахуй. Ну и что он натворил в прошлой жизни? Кому он так насолил? И почему его наказание настолько жестокое? Своеобразная расплата за деяния, которые, так-то больше не его?! Так, соберись, нюня. Нужно собраться – как никак, момент ответственный. Право на ошибку нет. Если твоя голова повернулась хоть на миллиметр вперед, назад, налево или направо – смело можешь готовиться к смертной казни, но зато на выбор. На гильотине, расстрел, на электрическом стуле, хоть в медном быке. Выбирай, как говорится, что душе угодно. Самым легким, и, пожалуй, выигрышным вариантом было спросить у Тохи (все существующие вопросы). Не надо даже куда-нибудь поворачиваться – вот он сидит, спаситель, прямо рядом с ним. Да и эта старая карга ничего не заметит, как никак, на последних партах хер че заметишь, особенно если перед тобой сидят высоченные амбалы. Как говорит Рома: «Спасиб, братки, что выручаете, как за каменной стеной!». На деле же никакими братками они не были, просто знакомые, появившиеся чисто из-за авторитета Пятифанова, которым он активно пользуется и не всегда во благо. А что? Хочешь жить – умей вертеться, а вертеться Рома отлично умел. Пока он сидел сложа руки и гипнотизировал слегка помятый и уже почти ободранный листок бумаги, Антон что-то судорожно писал, а потом резкими движениями, поднялся со своего места, положил листок на учительский стол и с гордо поднятой головой сел рядом с Ромой. Он буквально единственный, кто сдал контрошу за двадцать минут до звонка, и, кажется, страшно был горд собой. А затем посмотрел исподлобья на Ромку – его отчаяние «воняло» аж за километр. Антон ухмыльнулся как-то не по-антоновски и шепнул ему на ухо: — Что, не справляешься? Ромка перестал пытаться вырвать свои и так короткие волосы и осторожно глянул на него. — Тох, помоги, а...? — жалобно протянул Пятифанов и щенячими глазами посмотрел на Петрова, — Мне тройка пиздец как нужна! Антон состроил хищные глаза и ничего не ответив, отвернулся смотреть на прекрасный, замечательный, да и просто ахуенный шкаф, заваленный всякими бумажками, книгами и головами обезьян (первобытных людей). — Ну и хули ты делаешь? — нетерпеливо проговорил Рома и глянул на настенные часы: через пятнадцать минут звонок, а он даже тестовую часть не сделал, конечно же он станет беспокоиться – две двойки и одна тройка с натяжкой и то с помощью Антона это вам не шутки. Проще сразу повеситься. — Да так, тебя рассматриваю... Хорошо получился, надо будет у мастера спросить, как он добился такого сходства, — ехидно ответил он. — Ой бля, Тох, да не строй ты из себя целку! Не ломайся, ну! Мне не нужна хорошая оценка, и тройка с минусом будет вполне заебись! Антон пожал плечами, а Рома поняв, что ничего своими словами не добьётся, тихо добавил: — Сделаю все, что ты захочешь. Петров отозвался: — Прям все-все? — Да! — Рома уже чуть ли не плакал, ведь осталось тринадцать минут. До его смерти. А умирать Ромка пока ещё не хотел. Уж слишком больно молодой. Видимо, такая сделка вполне устроила Антона, так что он серьёзно глянул на листок Ромы и принялся что-то на нем чиркать. Тот, в свою очередь, уже чуть ли не прыгал от радости на своем стуле, настолько уж он выглядел счастливым. Ровно через десять минут работа была полностью выполнена. Рома слегка поколебался, ведь он вряд-ли сможет объяснить, каким таким образом у него все ответы есть, так еще и верные. А доказать свою оценку – так тем более. Видя, как недоверчиво покосился на лист Пятифанов, Антон поспешил успокоить его: — Не бойся, не все ответы верные, я ж не тупой, чтоб за тебя решить контрольную, тем более административную, на пять. — Это конечно все охуеть как круто, но я не могу понять, в чем подвох? — Ну-у, не знаю даже, — Петров задумчиво подпер ладонью подбородок, — хотя есть одно дельце... Рома схватился за голову. — После оров той мразины, о том, что мне туда нельзя, потому что я преступник, бандит, террорист, да и просто уебище – я в эту злоебучую библиотеку ни ногой. Не дождётся, сучка, — Ромка хотел показать фак куда-то в сторону, но Антон его остановил, вовремя напомнив о том, в каком месте он сейчас находится. Роман грозно зыркнул, но ничего не ответил и, потянувшись, зевнув, лег на парту. — Да от тебя просто перегаром несло, вот она и по... — услышав недовольное сопение с левой стороны, он решил замять тему, — короче, я не про это. Местечко есть одно... С заброшкой рядом. Ну когда мы придем, тогда и поймешь, о чем я. Антон говорил загадками и это пиздец как не нравилось Роме. Кажется, он совершил сделку с самим дьяволом, который уж больно походил на ангела, судя по белоснежным волосам и ярко-голубым глазам. Ну, внешность обманчива, как говорится. — А поконкретнее нельзя? — протяжно зевнул Пятифанов. — Это сюрприз. — Блять... Хорошо, Петров, будем играть по твоим правилам. Открой пошире рот и закрой покрепче глаза... — Ой, все, не надо! — шутливо отмахнулся Антон. — Я не собираюсь тебя убивать. Или травить. Просто... Сюрпризы не раскрывают. Вот и все. — Ну охуеть можно... — озадаченно провел по волосам Ромка, но больше ничего не сказал, решив вздремнуть. Но от невероятно важного дела его отвлек звонок, оповещающий о том, что все ученики мигом должны поднять свои потные задницы с не менее потных сидений и пинком вылететь в другой конец коридора. Но вылетать Рома и не собирался. Вместо этого он направился к очередному сортиру, намереваясь прогулять пару-тройку уроков. Ему нужно отдохнуть от этого пиздеца под названием «история». Конечно, он нихуя не делал и все за него решил его хороший, добрый и умненький друг, но он все равно устал от этого. Под «этим» он подразумевал свое излюбленное ничегонеделание и пинание хуев. Но ведь от этого тоже можно устать! Так он себя успокаивал. На деле же он действительно не хотел закончить где-то в мусорке в маленьком поселке. Рома был обеспокоен и удручен своим будущим (если оно, конечно, есть), но при этом плыл по течению. То есть, как обычно – нихуя не делал, так еще и тревожился. Именно поэтому он пропустит те самые парашные, по его мнению, уроки, вроде обж или музыки. А еще на этих предметах ему автоматически ставят «пять», хотя на них он даже не появлялся. Да и вообще, Рома на глаза музычки попался один раз и то на первое сентября на линейке. Все. Весь остальной год он о ней не слышал, не видел, да и она, кстати, тоже не горела желанием встретиться с ним. А с обжшником все легче: он самогонами его подкупал. Выходило, в общей сумме, недешево, но как есть. Рома достал из кармана брюк пачку сигарет. Вот ж блядство! Осталось лишь две сигаретки. Из-за этих ебучих самогончиков, которые хотелось подальше запихать, у него нет времени и денег покупать пачки на запас. — Гандон, — зло выплюнул Рома. И прикурил, не забыв предварительно открыть форточку. Благо, она была, а то он слышал слух, пробежавший по школе, что директор хочет открутить ручки от окон, якобы «ради безопасности детей». Ну и похуй! У него все равно всегда при себе имеется его любимая «бабочка», профессионально вскрывающая любые замки. Выкусите, а! — Сука... — сигарета дотлела до фильтра, а вторую тратить не хотелось. Что-ж... Пора идти ебать мозги классу, а то кто, если не он? Расслабились там они, наверное, больно. С этими словами он весело прошагал в сторону класса. Играла какая-то музыка. Дотошная и скучная, Моцарт какой-то. А учителя слышно не было. Рома возбужденно протер ладони: сейчас начнется шоу. Вовремя же он. — Вечер в хату, — крикнул он, выбивая дверь ногой. Вышло немного громко. Громче обычного. Пятифанов не ожидал такого грохота и на секунду на его лице отразилось замешательство, однако, он быстро стер это выражение и легко улыбнулся. Помнится, Рома говорил про ебание мозгов. Но никто из одноклассников не был расстроен или раздасован. Все будто бы и ждали его появления. — Ромк! Где шляемся, на? — первым открыл рот Бяша. Он хотел ответить колкостью, но ничего не придумав, ответил звонко: — Да вот, сигаретку стрельнул, — Рома это сказал, даже не задумываясь о том, как это звучит: все и так знали, что Рома, да и другие ребята из его класса, дымят, как паровозы. — А хуль меня не позвал, на? — обиженно засопел Будаев. — А нехер пиздить у меня целую пачку! — Да не пиздел я ничего! А если и пиздел, то не всю пачку, на. — Хорошо, девять сигарет из десяти. — Да ну не... Ну пиздабол, на, причем с хуевой памятью! Сам все схавал, так еще и лучшего друга обвиняет!? Рома закатил глаза. «Этому упертому барану хер че объяснишь», — к такому умозаключению пришел он, смотря на краснющего Бяшу, который яро отрицал все. Он вскинул руки: — Ладно-ладно, ток не ной, а? Всё-таки, я сюда пришел веселиться, а не выглядеть, как упавший хуй, — а затем включил громкую и зажигательную музыку на компьютере у музычки. Из динамик звук грохотал во все стороны и все были так оживлены этим, что пустились в пляс, кто куда. Некоторые достали еду и соки с буфетов. Другие разочарованно выдохнули: ничего покрепче сока у них не имелось. А очень жаль. В кабинете стоял неимоверный гул и гам. Никто уже не перешептывался: все уже давно перешли на крик и ор, разговаривая даже не вполголоса. Заядлые картежники достали свое «оружие» и играли, уютно обустроившись где-то на задних партах, рядом со шкафами. Кто-то на что-то спорил. А кто-то затыкал себе уши, в попытках обеспечить себе хоть какую-нибудь тишину. Таких людей Рома называл «неопознанными объектами». Как показала практика, среди них оказалась и Полина. Она выглядела не совсем удовлетворенной, мягко говоря. А если грубо, то была пиздец как зла. Обычно, Полина не против вечеринок, но только не на уроке и только не на уроке с ее любимыми композиторами и композициями. Она пыталась протиснуться сквозь картежников, танцующих «пьянчуг» (от сока) и зевак, столпившихся около них. Чтобы спросить у Ромы, какого черта. Какого черта он вообще творит? Что с ним? Наконец, протолкнувшись среди всех этих «зверей», Морозова как-то уж слишком грозно посмотрела на Рому. Тот, ничего не замечая, весело играл с Бяшей, Антоном и другими одноклассниками: Димой, Ангелиной, Женей и каким-то пацаном из параллельного. Те даже не замечали из ниоткуда появившуюся злобную фигуру, продолжая играть. Внезапно последний повернулся к ней и как-то неестественно оскалился: — Куколка, а чего подсматриваем? Подсказываем кому? — на этих словах Рома заметно дернулся и сжал предупредительно его плечо. — Не называй ее так. — Тогда пусть скажет что ей надо или свалит. А то вдруг из-за нее кто-то жульничает? Нечестно получается. — Ты кажется начинаешь забываться, — грозно произнес он и уже потом обратился к однокласснице, но сменив тон на более ласковый: — Что-то случилось, Полин? Казалось, что она сейчас просто взорвется. Антон встревоженно посмотрел на подругу, но ничего не сказал. — Что-то случилось..? Что-то случилось?! Ты случился, Роман Пятифанов! Что это ты тут устроил!? — Да я... Э... Мы ж это, веселимся! Кайфуем! — Пятифанов попытался оправдаться. — Видела я, как вы... Кайфуете, — последнее она взяла в кавычки, скривившись. — Все парты разнесли! Срач такой развели! А ведь Лариса Владленовна скоро придет, что ей скажем-то? — А к ее приходу мы все-е-е уберем! — Ромка пыталась перекричать звуки музыки, но она только становилась все громче и громче. — Да с таким рвением вам и с ваших мест не встать! — Ром, ну что там? Долго еще? — нетерпеливо спросила Женя. По ее взбудораженному лицу сразу виднелось желание быстренько «кик Ромин асс», ведь у нее имелось для этого все нужные карты. — Я... — Да, ты! Грубиян! Насколько же нужно быть идиотом бестактным, чтобы считать этот зоопарк за веселье?! Вошел весь обкуренный, обдолбанный, выломал дверь ногой, включил какую-то дичь вместо музыки, устроил какой-то балаган. И что, гордишься собой? Гордишься тем, что до выпуска всего ничего, а ты даже не садился готовиться к экзаменам?! Ну и гордись дальше, тебе же все равно на мнение остальных, тебе лишь бы свое самомнение потешить. Эгоист, — выплюнула Морозова, грубо оттолкнув и Рому, и всех остальных, стоявших у нее на пути. Ромка же озадаченно хлопнул глазами и обернулся. В тот же момент все карты из его рук упали на стол, но его это уже не волновало. — Полина! — но Полина уже вышла из класса. Пятифанов окончательно отложил карты. Оглядел класс: те были заняты своими делами. Морозова права: если учительница музыки придет, а она придет, то несдобровать не только ему, но и всему классу. Это заставило его двинуться с места: он не очень любил, когда из-за одного страдают все. Все-таки, понятия же, хули. Пятифанов подошел к «ответственным» за музыку, которых сам и назначил. Облокотившись на парту, он ровно сказанул: — Так, пацаны. Че сказать то хочу... Сворачиваемся короче. — Э, Ром? Че-то не так? — Все не так. Лариска эта придет скоро, а вы знаете, начнет хуйню нести, орать, она ж объебашенная, ебанутая в край, еще и к директору отведет, и ментам настучит, а вы ж знаете, как мне не надо туда. Ну, в общем, порядок надо навести, — закончив свою тираду, Ромка выключил музыку. Весь класс протяжно завыл и заныл. — Заканчиваем, — Пятифанов похлопал в знак того, чтоб они побыстрее пошевеливались. Все непонимающе окинули друг-друга взглядами, но все поняли. Никто не хотел на свою задницу проблем, никто не хотел оров Лариски. А сам он ушел тем же путем, которым и зашел. *** На предпоследней урок Ромка все таки решил прийти, но сразу же пожалел об этом. Он ведь даже не сдает этот предмет... Хотя, постойте. Какие предметы он вообще сдает? Англичанка кричала на него, а ему было немножечко поднасрать. Она кричала, что он неуч, балбес, ничтожество без будущего, но все бестолку, ведь он ее не слышал. Он слышал другие слова. Другие эмоции. Другого человека. Разочарование. И только Пятифанов подумал об этом, как чужая рука дотронулась до его плеча. И тут его словно облило ледяной водой: ведь все это время он находился в другом месте. В своей голове, в мыслях, таких тягучих и тянучих. — Все в порядке? — спросил Антон тихо и осторожно, но не потому что в классе учитель. Благо, у них фамилии начинались на одну и ту же букву, а то с Бяшей как-то не повезло – он один из самых первых в списке, а значит, находился в первой группе, со спокойным и добрым учителем. Не то что с этой грымзой. Хотя Антону она очень нравилась и Ромка не мог понять, почему. Почему Петрову везет и он становится всея любимчиком, а он продолжает гнить и совершенно ничего с этим не делает. А Антону не следует так о нем беспокоиться. Попросту не нужно. Он только усугубит все. Своей помощью, ведь Рома не нуждается в помощи. Он ее не заслуживает. Но черт возьми, беловолосый дьявол помогает ему и непонятно за что. По дружбе? Бросьте, бросьте. Рома его полгода назад отмудохал, а он просто так берет и печется за него? Да родной матери плевать где он находится, ей плевать что с ним, как он там. А Петров совершенно бескорыстно дает руку помощи, когда остальным нет дела до него. Даже Полине. Но свои мысли он озвучивать не намеревался, а лишь прохрипшим голосом от сигарет и... волнения ответил: — Да. Да, все нормально. Все заебись, — он врал. Ничего не заебись. И ложь эту Антон почувствовал. — Правда? Может, тебе выйти и проветриться? А я, так уж и быть, объясню тебе потом тему, а если тест будет — за тебя напишу, уж будь уверен, я успею. Английский ведь один из самых моих любимых предметов, ты же знаешь. Дело было не в этом. Рома был уверен, что Антон все это сделает, это же Антон. Но его не хотелось отвлекать. Его не хотелось тревожить лишний раз. И Роман не понимал, с какой стати он утруждает себя этим. Ему срочно нужно подышать свежим воздухом, покурить в конце концов, подумать над тем, чтобы извиниться перед Полиной, сидящей около окна и нежно прокручивающей длинный черный локон на изящных пальцах, слегка задевая аккуратный маникюр. Но вместо этого он думает об Антоне. О том, как он себя чувствовать будет. И при этом все это время смотрит в его яркие-яркие зеленые глаза. И неподвижно сидит. Пятифанов так сильно хочет выйти, но странное чувство не дает ему это сделать. И он даже не знает, что сказать Петрову. Поблагодарить? Сказать: «Браток, не стоит таких жертв ради меня»? Или же послать? Однако найдя силы, он просто пожал плечами. Просто пожал плечами. Это все, на что его хватило. Это все, на что он был способен. — Уверен? Ты просто бледный какой-то.. Да и Лиде Николаевне ничего не ответил... — почувствовав кивок с Роминой стороны, Антон отчаянно выдохнул, — ну.. Тогда если нужно будет прикрыть твою спину, то так и скажи. Я все сделаю, — и как-то странно покраснел. И отвел глаза на тетрадь. Из-за их разговора Рома и позабыл, что они сейчас находятся на английском и повторяют какой-то очередной Паст симпл, который они проходили из года в год (а Рома так и не понял эту тему). К счастью для него, звонок наконец-то прозвенел. Рома самым первым сорвался: побежал занимать очередь, взяв и свой, и номерок Антона. Первую группу уже отпустили, поэтому обратной дорогой они пошли без Бяши. Рома шел по привычному пути домой, но цепкая рука под локтем заставила его остановиться. — Ты долбоеб? — вполне ожидаемо спросил Рома, но беззлобно. Дружеские оскорбления настолько вошли в привычку, что по-другому Ромка уже не мог. Не дожидаясь ответа, он продолжил, — Мы на хату ващет идем, не забыл случаем? Но если ты вдруг воспользовался своими охеренно умными мозгами и нашел в этой жопе короткий путь, то веди, вождь. Главное, не по говну, а то знаю я тебя. Антон на это все закатил глаза, но руку из под локтя почему-то не убрал. И вскинул вверх палец: — Во-первых, сам долбоеб. Во-вторых, как ты выразился, в этой «жопе» нет и не будет никаких коротких путей, мы же весь поселок обшарили и ничего. А в третьих, — глаза Петрова как-то злобно загорелись, — по говну ведешь всегда нас ты! И именно из-за тебя мы оказываемся то в говне, то в моче, то в помоях, то вообще в чём-то ещё, но явно не очень хорошем. — Ах вот как мы заговорили то, а? Обвинения тут какие-то пошли, да? А знаешь, куда ты пойдешь? На-ахуй, ибо нехуй клеветать! Суету мне тут наводить! — на последнем, Антон протяжно рассмеялся. Пятифанов не понял, отчего тот так громко хохотал и не мог остановиться, но из-за его заливистого смеха уголки его губ невольно поднялись, а после, он сам начал ржать, пуще Антона. — Че ты... Че ты ржешь, гандон? — и при этом сам уже угорал на всю улицу. — Суету... наводить... Ой, не могу, — кажется, Петров уже начал плакать от смеха. Рома замахнулся на него и дал подзатыльник, дескать, хорош уже, посмеялись и хватит, но у самого все еще тряслись плечи. Антон отпихнул его, но вовремя пожалел об этом: Рома дал ему по ребрам. Но не так, как когда они дрались – все было по-другому. Этот тычок по ребрам ощущался, как щекотка, так что Антон мгновенно скрючился и пискнул. Рома хищно улыбнулся. Он и не подозревал, что тот боится щекотки. Это открытие было как нельзя очень кстати — такое оружие дала ему сама судьба и Ромка очень благодарен ей за это. — Эй, эй! — запричитал Антон, когда Рома потянул на него свои лапища, — ты меня до инфаркта довести хочешь? — Да, если ты, блять, не скажешь, какого хуя вместо того, чтоб топать домой мы идем в какие-то ебеня, — весело подтвердил Ромка. — Не в ебеня, а на поляну! — Вот именно, сука! На поляну нахуй! Вот объясни мне: на кой хер нам туда надо? — Как зачем? Чтобы сделать венки! И букеты. — Петров... Ты меня иногда так поражаешь... — Рома устало вздохнул, как будто он – единственный адекватный человек на данный момент, да и в принципе на планете Земля. Антон спародировал его истерический вздох и получил заслуженно за это по ебалу. — Ай! Больно же! — Заслужил. *** На полянку они всё-таки пошли. Но без матов тут не обошлось. И без голодного Романа. Тот как будто с цепи сорвался: «Жрать хочу, жрать хочу». Все трындел и трындел. — Тох, я щас либо тебя сожру, либо эти цветочки ебаные. Выбирай, — и он то не врал: живот у него действительно урчал. Антон после этих слов остановился посреди поляны и раскрыл руки, наслаждаясь легким дуновением ветра и звуком покачивающих веток деревьев. Всю одежду слегка покачивало, а солнце прямо таки светило так ярко, что глаза Петрова из зеленых превращались в изумрудные. А сзади – вдалеке-вдалеке заброшка. Тоже такая же. Изумрудная. Покрашенная в узорчатые граффити, с какими-то причудливыми надписями и знаками на непонятном языке. Латынь, скорее всего. Под ней и в принципе везде вокруг Антона и Ромы куча разных цветов: голубых, розовых, белых, красных, желтых... Немного поодаль, над высоченным, могущественным дубом виднелась сирень. Душистая, ароматная сирень. Хочется вдыхать и вдыхать, пока в горле не закончится кислород. А сам дуб будто бы охранял это место своими сильными ветвями и непоколебимым духом. Петров любил это место и любил всем сердцем. И его понять можно: вокруг такая красота и ни души. Кроме, конечно же, их двоих. И ведь чисто-то как! Ни малейшего мусора.. Да его тут и в помине не было! Ни грязи, ни фекалий различных животных... Да и воздух не загрязняли... Оно и понятно: до этого замечательного места не добиралась рука ни одного предпринимателя. В общем, одним словом, благодать! Поляна словно нейтральная зона, некий мирок, разделяющий поселок надвое и образующий вследствие рай. Рай – иначе это место по-другому Рома никак не мог назвать. Такое умиротворение... Дух захватывает. Спокойствие от этого места передалось и ему. Он еще никогда не чувствовал себя настолько спокойным, до того, что все его думы о еде, о будущем, о странных ощущениях от заботы Антона, о Полине... Просто исчезли. Все стало неважно. Голова стала ясна и чиста, а птицы, будто почуяв это, радостно в голосину запели. Зачирикали. Опьяненный этим, Рома невольно улыбнулся непонятно кому: то ли себе, то ли Антону. То ли природе. А Петров задорно ухмыльнулся, а-ля: «Я же знал, что тебе понравится» и потянулся за рюкзаком. — На, а то уже достал своим жужжанием под ухом, — он протянул Ромке недоеденную булочку с повидлом. Последний, видимо, только сейчас вспомнивший о пустом желудке, жадно набросился на нее, словно та была его единственным спасением. Антон, пусть и нарушил безмолвную идиллию, но Роман все равно был ему благодарен. И благодарен от всей души. — Тох... Эта поляна... Охуенна! — с набитым ртом воскликнул Пятифанов. Он все еще восхищенно озирался по сторонам, видимо, не веря, что его друг нашел это место. А ведь они, как сам Антон и сказал, прошарили каждый уголок поселка – и результаты не особо радовали. Скорее, омрачали. — Колись, как ты такую красоту откопал! — Просто нужно знать, к кому обращаться, — загадочно изрек Антон, а потом, заметив, что Ромка все еще непонятливо смотрел на него, добавил: — Ну не мог же я один, неместный и новенький в этом поселке найти такое чудо! Ясень-пень мне кто-то помог и этот кто-то знает эти места, как облупленный. Роман слегка замешкался, а затем на его лице проявилось осознание. — Полина?... — воспоминания о недавней ссоре вспыхнули с новой силой и если до этого он старался как можно дальше изгнать эти мысли и делать вид, что все хорошо, то теперь он больше так не мог. Он был уверен в том, что так думает не только одна Морозова. Так думают абсолютно все, но бояться ему сказать это в лицо. Тот самый авторитет, который Рома строил годами не отменял того факта, что у всех этих людей есть своя голова на плечах. И что глубоко внутри они все презирают его, но не могут ничего с этим поделать. Он стушевался: плечи поникли, голова опустилась. От прежнего воодушевления не осталось и следа. Все потухло. Антон осторожно коснулся его плеча. Как будто проверяя: здесь ли он еще. Жив ли он вообще. Рома поднял глаза, но блеск в них пропал. — То-ох... — получилось хрипловато от пересохшего горла. И почти жалобно, но Пятифанов постарался взять себя в руки. — Да? — Я действительно такой грубый? И, как это, бестактный идиот? — твердо спросил Рома, хотя в его голосе был слышен отголоск сомнения и тревоги. Да и к тому же, он выглядел, совсем как потерянный котенок. Потерянный и никому не нужный. Антон долго медлил над ответом, прежде чем выдал следующее: — Может быть. Но это не значит, что ты плохой, что ты какой-то не такой. Это нормально, это твоя черта характера. Да, где-то ты резок, но... Это как будто твоя особенность. Но ты скорее не груб... Ты.. прямолинейный. И это качество действительно помогает и поможет в жизни, — прежде чем продолжить, Петров выдохнул и прочистил горло, — это качество очень тесно переплетается с умением вести за собой, с умением держать все под контролем, когда совсем все плохо... Уметь отказать, даже если очень хочется сказать «да». И не всегда люди правильно интерпретируют, толкуют такое понятие, как «грубость». Ты больше... человек такой, суровый, но как за каменной стеной. Ты груб и беспощаден в драках, ты груб с теми, кто обидит твоих близких, ты груб с теми, кто агрессивно пытается навязать тебе свое мнение. Но в остальном ты очень чуткий, ты всегда придёшь на помощь... Ты не эгоист. Ты ненавидишь, когда обижают слабых, когда пытаются самоутвердиться за их счет. Нет людей только с плюсами или только с минусами. И в самом отвратительном, гнилом человеке может быть та самая частичка добра. Или наоборот, в самом милейшем человеке может быть щепоточка зла. Чуть-чуть. Потому что никто не идеален. Ни я, ни ты, ни никто другой. Рома не ожидал, что в ответ на его вопрос, как казалось, совсем не требующий такого большого ответа, Антон начнет его восхвалять. Но ему стало реально легче после всего его этого сочинения. Словно груз с плеч пал. Сколько они дружили и Рома все больше и больше удостоверялся в том, что слова Антона обладают ну просто целительным эффектом. Как какие-нибудь волшебные чудодейственные таблетки, после которых ты, будто бы, обрастаешь крыльями и начинаешь заново дышать. А еще... Ему безумно приятно было, что Антон так о нем думает. И что, по его словам, он действительно такой, каким ему его Петров описал. Что он умел находить такие слова, которые в самом деле утешают. Что он его поддерживает и старается делать это изо всех сил, иначе бы из него не полился бы весь этот словесный поток. Где-то в груди потеплело лишь от одной мысли, что Антону не все равно, что он готов делить проблемы Пятифанова, ведь у него особый принцип: «Твои проблемы = мои проблемы = наши проблемы» и этот принцип распространялся, почему-то, обычно только на них. Ромка бы на такие длинные высказывания, на такую длинную и трогательную поддержку сказал бы кому-то другому из своих друзей что-то вроде: «Че-то ты совсем разошелся, аж нюни пустил» или «Слишком уж как-то по-пидорски, завязывай с этим, я к тебе за советом пришёл или че?», почесав при этом неловко затылок. Даже с самым близким своим другом, Бяшей, они далеко не так выражали поддержку. Она у них, безусловно была, но по-другому. Похлопыванием по плечу, сдержанным кивком, дельным советом или предложением пойти за пивком, с использованием таких фраз, как: «Да ладно, все образумется! Все пойдет потом, как по маслу». А они ведь знают друг-друга как облупленных, с корки до корки. С Антоном же было все, абсолютно все, по-другому. «А с ним всегда по-другому», — ехидно подсказывал голос где-то внутри Ромы. И правда – дружба с ним кардинально отличалась от его дружбы с Бяшей, другими одноклассниками и всеми остальными, которые, скорее, входили больше в круг «просто знакомых», чем настоящих друзей. Которые видели в нем не больше, чем выгоду или авторитет. Антон же напротив, никогда не искал выгоду в общении с ним и никогда не боялся его. С самой первой встречи он держался молодцом и всегда бил в морду, разумом понимая, что силы то у них в любом случае неравные. Антон начитанный, Антон умный и саркастичный, Антон умеет подъебать и жестко хлестать словами. Антон добрый и такой... Солнечный, неземной и эти его вечно торчащие белые волосы... Антон, Антон, Антон... С ним у Ромы особая связь, особая дружба. Более глубокая, более чувственная. За тенью дуба не было этого видно, к счастью Пятифанова, но кончики его ушей, а глаза смотрели куда угодно, но только не на Петрова. — Теперь я понимаю, за что тебя ненавидят учителя литературы. — За что? — невинно похлопал глазами Антон. Нет, ну Антон мальчик способный, он сразу догадался, о чем пойдет речь, но все равно хотел услышать это от самого Ромки. — За воду, причем в таком ебейшем количестве. — Ой, да иди ты... Я его тут, значит, подбадриваю, поворачиваюсь всей душой, а он... Рома пихнул его куда-то в живот и рассмеялся. — На самом деле.. Я и не задумывался обо всей этой херне... Которая как-бы и не херня... Никто даже не говорил мне таких вещей. Мне и в голову не приходило так заглянуть в себя, проанализировать все это. Потому что это все пиздец как сложно. Потому что вроде бы все и ахуенно, а вроде бы настолько хуево, что хочется просто залечь на дно. И не подниматься. Плюнуть на все. Но когда слышишь такие... приятные слова... Хочется летать нахуй. Прям реально летать. Никто меня не поддерживал, как ты, хотя мы только недавно пиздились и всё такое. Неожиданно, когда спрашиваешь о чём-то таком простом и тебе все раскрывают, открывают. Чувствуешь себя бэтменом, бля буду! Вот реально, не пизжу ни разу! Кажется, речь Антона и в правду оживляла, залечивая душевные раны, иначе как объяснить такую быструю перемену в Ромином настроении? Он хотел было что-то сказать, но понял, что слова будут лишними. Вместо этого, он откуда-то достал тонкий цветок сирени и, покрутив, положил за ухо Пятифанову. Ромка от такого действия оторопел. Этот жест казался таким нежным, согревающим душу, но одновременно и полный смятения: ему еще никто за ухо цветов не клал, тем более парень. Со стороны выглядело как-то по-пидорски и по-девчачье. Что из этого правильнее описывает всю ситуацию, Рома еще не решил. Но все равно... В сердце и груди разлилось какое-то тепло. Незнакомое. Неожиданное. Непонятное. Но такое приятное. Хотелось кричать, петь, бегать по всей поляне, целовать этот несчастный дуб, но вместо этого он смущенно отвел глаза и делал вид, что то, что сейчас сделал Антон – само собой разумеющееся. Так и должно быть. Антон же не ожидал такой смиренной реакции. Он ожидал все: от быстрого упразднения некого недоразумения у себя над ухом со словами: «Че за хуйня» до истошных воплей, мол, так делают только пидорасы, а он и Тоха ведь не такие. Правда же? Но вместо этого он улыбнулся. Своей самой искренней улыбкой. И сев, спросил, как ни в чем не бывало: — Мы долго еще тут сиськи мять будем? Или начнем уже эту хуйню? Антон, не ожидавший такой энтузиазм от него, с необычайной лёгкостью рассмеялся. — Не знаю, как ты, но я уже пару букетиков сделал. И венок. Тебе, — последнее предложение Петров сказал тише, чем первые. Гораздо тише. И если бы здесь не стояла такая кромешная, гробовая тишина, то Ромка бы и не услышал этого, но он готов был поклясться, что голос Антона дрогнул. На этот раз он всё-таки решился спросить: — Зачем? — у этого «зачем» много значений: зачем такое пристальное внимание? Зачем такая забота? Зачем столько помощи, причем безвозмездной? Зачем все это? Кто станет делать столько всего и только ради одного Ромки? Покажите мне такого человека. Покажите мне этого самоубийцу. — Это подарок, — как ни в чем не бывало пожал плечами Антон. Он представлял собой скалу: спокойную, ровную. Но поддрагивающие пальцы сами за себя все говорили: ему страшно. Что Рома сейчас убежит, что он его сейчас ударит. Но ничего из этого не случалось, что и удивляло как Антона, так и самого Ромку. — Ну-у... Раз подарок, то гони, — прочистив горло, он потянулся к сиреневому венку. Но не успел он взять, как Антон сам взял и аккуратно положил на голову Роме. От такой тесноты с ним, Ромка чуть не задохнулся. Становилось как-то жарко. Щеки адски пылали, алея со стремительной скоростью. Вдруг, Пятифанов сам не понимая почему, резко схватил его руку. Петров опешил: ведь венок он уже положил и уже отодвигался и если бы Роман хотел его остановить, то он бы это сделал. Так зачем он ослабил хватку, но все еще не отпустил полностью? Чуть розоватое лицо Антона стало окончательно красным, выдавая того с потрохами, а глаза упрямо смотрели на собственное творение искусства. — Красивый... М-м.. Венок, — как-то подозрительно томно шепнул Ромка, пододвинувшись поближе, к его щеке, к ушам, не оставляя былую бледность. Казалось, время перестало существовать для них. Да и весь мир тоже. Даже птицы стали петь тише. Или это они оглохли, увлечённые друг-другом? Антон шумно вздохнул. И глотнул так громко, что у него дернулся кадык. Все лицо неистово горело, а воздух будто бы сжался вокруг них. Он не мог сказать ни слова. В горле пересохло, несмотря на то, что он недавно уже прочистил его. Мысли метались туда-сюда, но в итоге останавливались на Роме. На его лице, которое покрыто мелкими шрамами и синяками от драк. На темных, шелковистых волосах, вьющихся из стороны в сторону. На побитых красных костяшках пальцев, обхвативших собственную руку. Он не скрывал свои шрамы. Он ими гордился и показывал всем, кто попадался на пути. И сейчас Антон просто не мог не наглядеться ими и любовался вовсю. — Нравится? — непонятно на что кинул Рома, но Антон кивнул. Да. Ему определенно нравилась картина, открывшаяся его взору. Ему все нравилось. Внезапно, Ромка прижал Антона к дереву и медленно приблизился к его лицу. — Я красавчик, да? С этими цветочечками, этими бабочками ебланистыми? — Пятифанов как-будто бы специально дразнил его, самодовольно усмехаясь и улыбаясь во все тридцать два зуба. Не успел он опомнится, как Антон притянул ворот его ветровки и неумело, но нежно поцеловал. По расширенным глазам Ромы было видно, что тот этого совершенно не ожидал. Как и не ожидал, что ему понравится. Понравится целовать парня. Уму непостижимо, Пятифанов, до чего же ты докатился! По неопытным движениям Антона сложно было не заметить, как ему нужна помощь: и Рома ее охотно окажет. И хоть у Ромы самого не так уж много опыта в этих «амурных делах», но он знает про это побольше Антона уж точно. Сминая его тонкие губы, Рома на пробу лизнул их и снова подался вперед, как будто бы хотел пригвоздить Петрова к этому чертовыму дубу. Судя по его рукам, вцепившихся в плечи Ромки, его это более чем устраивало. Немного оттянув губу, он прошелся языком по белоснежным зубам, прям как показывали на любимых маминых фильмах про романтику. Рома чуть прикусил уголок губы, а затем, будто в извинительном жесте прильнул к этому месту. Антон старался не отставать от нарастающего темпа, но слегка охнул, когда правая рука Пятифанова переместились с волос на его шею. Он никогда ни с кем не целовался и ему не было с чем сравнить, но он все равно мог сказать, что это божественно. Настолько, что Антон обмякал в уверенных движениях Ромы. Сердце колотилось, как бешенное, причем у обоих, а влажные губы с громкими смачными чмоками заполняли тишину. А стоны и вздохи лишь дополняли ее. — Ого... — первое, что сказал Ромка, отстраняясь, дабы перевести дыхание. Оба растрепанные, раскрасневшиеся, с неровными, пьяными улыбками. Губы припухли и покраснели. Он провел пальцами по ним, чтобы убедиться, что все наяву. Что он, блять, по своей инициативе целовал парня! И не просто парня, а своего лучшего друга. М-да, попали так попали. — Пиздец, — горячо воскликнул Антон и Рома был полностью с ним согласен. Самое подходящее слово. Более подходящее не найти. — Ага, сам засосал и сам же пиздецкаешь, — хмыкнул Ромка и снова зарылся рукой в его белые-белые волосы. — Ты меня спровоцировал, — сразу же нашелся с ответом Антон, выглядя так, словно он к этому вообще никакого отношения не имеет. Пятифанов шокированно уставился на него, поражаясь, сколько смелости ему еще хватало. — Слушай, слушай... — Рома пододвинулся ближе, все еще играясь с белоснежными прядями волос, — Ты, случаем, не ахуел ли? А то я смотрю, тебе мало пиздов вставляли... — Слусай, слусай, ти, слусяем, ни аху... — повторил писклявым голосом Антон, но на середине был грубо прерван поцелуем, наконец-то заткнувшим его. И они снова до одури целовались, забывая обо всем на свете. Кроме друг-друга. А Рома так и не сплел ни одного венка. И был несказанно рад, ведь вместо этого он отдался однокласснику и другу за контрольную.