strawberry chapstick (клубничный бальзам для губ)

      Честно говоря, Джисон не ожидал многого от своего первого визита в спортзал.       Конечно, он уже какое-то время подумывал о том, чтобы заняться спортом — в основном потому, что всегда был слишком ленив для того, чтобы заниматься, и все его попытки в университетские годы заканчивались провалом, и он сдавался через неделю или около того, — но думать о том, чтобы попробовать, и сделать это на самом деле — две совершенно разные вещи.       Единственная причина, по которой он вообще оказался здесь, заключалась в том, что назойливый голос в его голове — до жути похожий на голос Хёнджина — твердил ему, что он не может всю жизнь жить как разгильдяй, и что пора бы уже постараться и позаботиться о себе получше.       Как же это раздражает, когда собственный разум настроен против него.       И вот, нехотя, после нескольких дней раздумий и откладывания на потом, Джисон наконец набрался смелости, переоделся в чистые, простые серые треники и черную толстовку с капюшоном и вышел на улицу.       Спортзал он нашел довольно быстро, ведь до него было всего лишь немного времени на автобусе и несколько минут ходьбы от их жилого комплекса, и, сделав глубокий вдох, чтобы собраться с силами, он вошел внутрь.       Помещение было большим, но не слишком многолюдным, освещение теплым и не резким. Добродушный администратор приветствовала его, провела небольшую экскурсию и записала на занятия, затем проводила в раздевалку, где он оставил свой рюкзак и куртку, и пожелала удачи.       Пока все хорошо, подумал он. Тренажерный зал оказался не таким пугающим, как он себе представлял — это, признаться, было очень заниженной планкой, — музыка, звучавшая из колонок, была довольно зажигательной, а люди, казалось, не обращали на него никакого внимания, за исключением разве что случайных любопытных взглядов.       Может быть, он даже пройдет через это невредимым, может быть, все окажется не так уж плохо. Может быть, Хёнджин не ошибся, и ему следовало сделать это раньше. Может быть, просто может быть, это станет чем-то таким, чего он будет придерживаться и от чего будет получать удовольствие.       Однако Джисону тут же напомнили, что у жизни на редкость злобное чувство юмора, а еще она каким-то образом умеет читать мысли и подшучивать над людьми. Как только он переступил порог зала, вся его уверенность тут же покинула его тело — подобно чрезвычайно удачно (или неудачно?) проведенному экзорцизму, или пылесосу, высасывающему его из земной атмосферы в открытый космос.       Дело было даже не в самом зале или его содержимом, все это было совершенно нормально — или настолько нормально, насколько это возможно при наличии множества тренажеров, названия и назначение которых Джисон не мог даже предположить. Нет, ничего подобного.       То, что привело его бедную душу к остановке сердца, в буквальном смысле слова было самым захватывающим зрелищем, на которое когда-либо падал его взгляд.       Потому что там, прямо перед его глазами, стояла живая, дышащая, из плоти и крови его влажная мечта. Совершенно потрясающий образец мужчины, с идеальной кожей, убийственной линией челюсти, пронзительными глазами, самой сексуальной ухмылкой, с упругими бедрами, которые казались больше, чем голова Джисона, и их безупречно обтягивали его шорты.       Короче говоря, такой парень, к которому Джисон обычно даже не осмелился бы подойти, потому что его уровень достаточно высок, чтобы вызвать у него аневризму мозга.       Но он не мог отвести взгляд. Он не мог заставить себя даже подумать о том, чтобы отвернуться, его бедный, перегруженный мозг отказывался воспринимать что-то еще, кроме этого прекрасного вида, и сколько бы он ни умолял свое сердце прекратить пытаться вырваться из груди и сбежать, или чтобы бабочки в животе перестали порхать и успокоились, ни одна из его молитв не была услышана.       Это был ад, и скорее всего он уже мертв, а его призрак наблюдает за собственными похоронами в качестве зрителя.       Ох, он определенно не был готов к жизни в таком мире.       Тем не менее Джисон был взрослым и полудееспособным человеком, и — хотя его растревоженное сердце и вспыхнувшее лицо, казалось, не соглашались с этим — он был способен не выставить себя полным дураком, не разевать рот, как выброшенная из воды рыба, в присутствии подобной красоты.       Даже если казалось, что весь запас воздуха на планете просто канул в небытие, заставив его медленно и мучительно задыхаться на месте.       Даже если, когда этот человек — ангел, дьявол, бог среди людей — повернулся в его сторону, Джисон почувствовал, как за считанные секунды на его ладонях выступил холодный пот. Даже если кровь, ревущая в ушах, почти заглушала звуки музыки, все еще звучащей на заднем плане, и ему вдруг стало очень трудно сглотнуть из-за образовавшегося в горле комка.       Их взгляды встретились, и все его существо наполнилось электричеством, которое гудело в его костях и потрескивало на коже, и все чувства были на пределе.       Джисон всегда верил в любовь с первого взгляда, всегда был романтичным дураком. Он всегда верил в сказочных принцев, надеялся, что кто-то спасет его, как принцессу, которой он не был, надеялся, что где-то в мире есть его вторая половинка.       Все было не так, этого не могло быть. Он понимал, что слишком драматизирует.       Но, если верить звездам на небе и всем планетам в галактике, это должно было быть самое близкое к тому, что он когда-либо испытывал.       Все мысли о том, чтобы сохранять спокойствие, вылетели в окно и растворились в воздухе, когда незнакомец подмигнул ему, но в итоге вообще закрыл оба глаза. Это была странная, неуклюжая и самая неловкая попытка флирта, которую он когда-либо видел в своей жизни.       И Джисон, что неудивительно, быстро и смущенно растаял.       Секунду спустя мужчина начал идти к нему — изящные, гибкие конечности, аура абсолютной уверенности и надежности окружала его, как плащ, — и глаза Джисона беспомощно (бесстыдно) прошлись по его фигуре, на секунду дольше задерживаясь на рельефных мышцах икр, очертаниях бедер и промежутку между ляжками.       Руки Джисона сжались в кулаки в слабой попытке сдержать себя, а его губы приоткрылись с легким вздохом, когда незнакомец остановился прямо перед ним, и его рот растянулся в невероятно симпатичной, интригующей улыбке, демонстрирующей пару очаровательных передних зубов, которые творили ужасные вещи с рассудком Джисона.       — Привет, — первым заговорил незнакомец, его голос был мягким и легким, как дуновение ветерка. Резкий контраст с его внешностью был поразительным и в то же время таким невероятно, неожиданно очаровательным. — Раньше я тебя здесь не видел.       — Привет, — прохрипел Джисон в ответ, во рту у него пересохло, а мозг метался в поисках подходящего ответа. — Да, это... это мой первый раз. Здесь.       — О, ясно, — понимающе кивнул мужчина, его ухмылка стала игривой, озорной, и бедное сердце Джисона едва не остановилось. — Тогда добро пожаловать в спортзал. Рюджин уже назначила тебе тренера?       — Я не... уверен? — ответил он, неуверенный и немного смущенный внезапным интересом мужчины к нему, а также упоминанием имени администратора, с которой он едва успел пообщаться. — Она просто немного показала мне помещение... Кажется, она что-то об этом говорила? Но я не... я не уверен.       Незнакомец хмыкнул, обдумывая слова Джисона, и протянул ему правую руку с нечитаемым выражением в глазах:       — Ли Минхо, — представился он, и его имя снова и снова звучало в голове Джисона, непрерывно, как пластинка, поставленная на повтор, — Твой новый тренер, если ты согласишься.       — Хан Джисон, — пробормотал он на автопилоте, не совсем понимая, что происходит, и тоже поднял руку, не в силах смотреть никуда, кроме изгиба рта Минхо и мягких теней, отбрасываемых ресницами на его щеки.       Минхо хихикнул и осторожно сжал его руку, побуждая его вернуться в реальность, и это прикосновение одновременно было похоже на самую невинную ласку и самый неистовый лесной пожар, от которого по позвоночнику и по всем нервам до самых кончиков пальцев пробежала дрожь.       — Джисон, — повторил Минхо, словно пробуя его имя на язык и вбирая в себя его вкус. В его устах оно звучало по-другому, тепло и сладко, словно оно было создано для того, чтобы легко и непринужденно слетать с его языка, и это был самый восхитительный звук, который Джисон когда-либо слышал. — Приятно познакомиться, Джисон.       — Взаимно, — смог произнести он через некоторое время, все еще немного ошеломленный и несомненно околдованный. Он сглотнул и нервно облизнул губы, заставив себя отвести руку назад и позволить ей упасть вдоль его бока. — Эм... что теперь?       Минхо усмехнулся, ясно и так невероятно привлекательно.       — Ну, — протянул он, — Теперь мне выпала честь сделать так, чтобы твои мышцы кричали о пощаде, а затем ты будешь умолять меня остановиться. Это моя любимая часть работы, правда. Крики, я имею в виду.       Джисон вздрогнул, в его мозгу произошло короткое замыкание, он был ошеломлен резкостью этих слов.       — Ч-что? Что ты...       — Шучу, — хихикнул Минхо, и все его лицо съежилось, а нос сморщился так, что это не должно было быть так очаровательно, как оказалось.       Джисон сходил с ума.       — Не смотри так встревоженно, — лицо Минхо внезапно изменилось, а голос понизился до шепота, словно он делился с ним каким-то секретом. Он наклонился немного ближе, даже слишком близко, и Джисон затаил дыхание. — Я не кусаюсь. Ну... только если ты вежливо меня попросишь.       С ним играли. Он знал это, он видел это в глазах Минхо и чувствовал в его тоне. Он был на сто процентов уверен, что с ним играют, как с хомячком, оказавшимся в лапах очень коварного и очень озорного кота.       Вот только он понятия не имел, какова цель, что Минхо хотел, чтобы он сказал или сделал. Каковы его намерения.       Все, что знал Джисон, — это то, что его мозг работает не так быстро, как ему хотелось бы, что его язык не выговаривает нужные слова, а ноги словно налились свинцом, когда он тащился за Минхо с широко раскрытыми глазами и подрагивающим животом.       Следующие часы прошли в забытье, Джисон толком не понимал, что ему говорят и что он должен делать.       Он помнил только отдельные моменты. Он помнил голос Минхо, смех Минхо, прикосновение его руки к плечу или пояснице, чтобы скорректировать позу. Он помнил выражение сосредоточенности на лице парня, когда тот показывал Джисону, как правильно пользоваться каждым из тренажеров, после того как узнал об опыте (или его отсутствии) Джисона в мире фитнеса, и помнил ухмылку, растягивающую его губы каждый раз, когда Джисону все-таки удавалось выполнить его указания, какими бы элементарными и простыми они ни были.       Он помнил, что, каким бы остроумным, игривым или бесстыжим ни был Минхо, его окружала незримая атмосфера мягкости. Его взгляд был внимательным и сосредоточенным, его тон был терпеливым, а руки мягко касались кожи, и хотя Джисон чувствовал себя неловко из-за того, что он был таким незнающим и неумелым, Минхо никогда не заставлял его чувствовать себя приниженным или опозоренным.       Возможно, он и правда может больше, чем думал вначале.       — Неплохо для первого дня, — заметил Минхо вечером, через пару часов после начала занятий. Тренажерный зал к тому времени был почти безлюден, мышцы Джисона болели, горели и кричали о кровавом возмездии, а от пота футболка прилипала к спине самым неприятным образом. И все же он не мог не улыбнуться, когда Минхо послал ему ободряющий взгляд, и его лицо озарилось гордой усмешкой. — Думаю, тебе здесь понравится.       — Надеюсь на это, — вздохнул он, делая глоток воды из бутылки, которую протянул ему Минхо. Он уже чувствовал боль в ногах и руках и знал, что будет ненавидеть каждую минуту следующего дня. Но было что-то живительное и странно приятное в том, чтобы вот так нагружать себя, заставлять свое тело делать то, на что, как ему казалось, оно не способно.       В том, что рядом с ним был кто-то, кто смотрел на него и видел потенциал там, где Джисон его не видел, кто был таким понимающим и терпеливым все это время, кто и сейчас, когда все вокруг опустело, а тренировка Джисона подошла к концу, стоял рядом, словно больше не было места в мире, где бы он хотел быть.       — Мы быстро сделаем из тебя помешанного на качалке, — поддразнивал Минхо, но он никогда не переходил грань дозволенного, не заставлял Джисона чувствовать себя неловко или неудобно. Это было... мило. Это было привычно, как будто они давно знали друг друга, а не встретились всего несколько часов назад.       А еще это было очень, очень опасно.       — Не возлагай слишком больших надежд, — пошутил он в ответ и, опустив бутылку, слабо улыбнулся. Ухмылка Минхо стала шире, и Джисон был близок, так близок к тому, чтобы забыть обо всем и поддаться его чарам.       Минхо пожал плечами, вновь игриво и озорно, он был слишком красив, слишком притягателен и очень, очень за пределами лиги Джисона.       — Парень ведь может помечтать, — вздохнул Минхо. Блеск в его глазах был такой сильный, что почти ослеплял и притягивал Джисона, словно мотылька к огню.       Джисон тихо рассмеялся и опустил взгляд, сосредоточившись на шнурках, как на слабой попытке взять себя в руки и избавиться от нервов, туго свернувшихся в животе.       — Но, если серьезно... спасибо, что потратил на меня время, я очень ценю твою помощь. Не знаю, как долго я бы пытался разобраться со всем, если бы ты не вмешался.       — Это моя работа, глупыш, — ответил Минхо, но это было больше похоже на попытку отвлечь его, чем на ответ, и улыбка, которую он подарил Джисону, когда тот снова поднял на него взгляд, была мягче, добрее. — Но, не за что. Я попрошу Рюджин включить тебя в мое расписание, и мы вместе составим для тебя график тренировок, хорошо?       Джисон не мог точно понять, что именно он чувствовал, какой вихрь эмоций захлестнул его, когда он понял, что ему снова придется увидеть Минхо и провести с ним еще больше времени в самом ближайшем будущем, но в его животе определенно что-то трепетало и согревало, что-то, похожее на волнение, на предвкушение.       — Звучит отлично, — кивнул он, не в силах сдержать легкую улыбку, которая заиграла на его губах, и от ответной улыбки он подсознательно почувствовал себя легче, расслабленнее и беззаботнее, словно его ноги не касались земли, а пол под ним был сделан из облаков. — Мне очень понравилось заниматься с тобой. Ты... ты отличный тренер.       Джисон почувствовал себя глупо, как только закончил говорить. Это прозвучало слишком слащаво, слишком бесцеремонно и самонадеянно, даже если он не это имел в виду — не совсем. Но слова вырвались прежде, чем он успел подумать, и, хотя он не сказал ничего, кроме правды, он не мог побороть легкое смущение, от которого у него покалывало кожу, а на щеках расцвел румянец.       К счастью, Минхо, похоже, не возражал. Его ухмылка стала еще шире, ярче, чем неоновые огни, сияющие над ними, а все его лицо искривилось в самом очаровательном выражении, которое только доводилось видеть Джисону.       — А ты отличный ученик, Джисон.       Наступила пауза, и секунду они просто смотрели друг на друга, не в силах оторвать взгляд. Тишина, окутавшая их, была напряженной, но в ней не было неловкости или неудобства, она просто была... такой, словно они были единственными, кто остался в этом мире. Как будто время остановилось только для них двоих, чтобы подарить им маленький мирок, который они могли бы назвать своим собственным, небольшой отдых от реальности.       Возможно, это было глупо, возможно, было слишком рано так думать. Джисон почти ничего не знал о Минхо, а ведь тот мог оказаться самым неприятным, самым грубым человеком на планете. Он не знал о его семье, не знал, где он живет, есть ли у него друзья. Он не знал, натурал ли он или квир, холост или женат, не знал, так ли он добр со всеми, так ли болезненно, потрясающе обаятелен с каждым встречным, или его внимание к Джисону имеет какое-то особое значение, отличается от его отношения к остальным.       Может быть, он просто поддался влиянию чего-то, что пройдет в мгновение ока, чего-то несерьезного, а Минхо был просто вежлив, потому что должен был быть таким. Может быть, он превращал это в нечто значительное, нечто большее, чем просто случайная встреча с симпатичным тренером в местном спортзале.       Много «может быть», много возможностей. Много всяких «а что, если».       Но одно Джисон знал точно.       Он не ожидал многого от своего первого визита в спортзал. Он пошел туда из чистого чувства отчаяния, из потребности почувствовать себя лучше. У него не было конкретного плана, и, если быть до конца честным, он думал, что в ближайшее время больше этим заниматься не будет, что он быстро разочаруется и сдастся, как и всегда.       И все же он был здесь, потный, измученный и уставший до невозможности, но все еще полный энергии, с желанием повторить попытку на следующий день, и через день, и еще через день.                   И он знал, что причина, по которой он так себя чувствовал, стояла перед ним, наблюдая за ним с любопытством и выжидающей улыбкой, как будто хотела услышать, о чем Джисон так сосредоточенно думает.       Может, это было глупо, может, безрассудно. Может быть, Джисон подставляет себя под удар, но, встретившись с глазами Минхо и улыбнувшись ему в ответ, он понял, что рискнуть стоит.       — Я с нетерпением жду новой встречи с тобой, Ли Минхо.       Минхо тихонько хихикнул, и Джисону захотелось записать этот звук и слушать его на повторе, пока он не отпечатается в его мозгу, пока не станет вечным эхом в глубине его сознания.       — Взаимно, Хан Джисон.       

———————

      К удивлению (и радости) Джисона оказалось, что ему очень, очень нравится ходить в спортзал.       Он до сих пор не мог поверить в то, что продолжает это делать. Прошел месяц с его первого дня, а он уже стал постоянным клиентом, приходя в зал как минимум три раза в неделю, а иногда и четыре-пять, если удавалось выкроить время в своем рабочем графике. Его мышцы все еще болели, но уже как-то привычно, почти приятно. Это было здорово, это ощущалось как прогресс, как достижение, и он уже мог видеть изменения в своем теле. Он гордился собой за то, что попробовал, и за то, что сумел перешагнуть через свои рамки.       А на противоположной стороне той же медали был еще и Минхо.       Так же легко, как ему удалось выработать некую привычку посещать тренажерный зал, так же легко было выстроить комфортную динамику с Минхо.       Они обменялись номерами на следующий день после первой встречи, когда Минхо попросил его сообщить, в какие дни он будет приходить в спортзал, чтобы составить график тренировок и подобрать для него оптимальный режим, и Джисон не упустил ни довольной улыбки Минхо, которую тот пытался скрыть, сохраняя контакт в телефоне, ни маленького, восхищенного толчка собственного сердца при виде этого.       Первое сообщение пришло через несколько часов после того, как он вернулся домой, он только что принял теплый душ и на нем не было ничего, кроме полотенца на талии, а когда Джисон прочитал второе сообщение, к которому прилагалась фотография незнакомого кота, свернувшегося калачиком на кровати, он понял, что у него большие проблемы.                     [ 18:05 ] Ли Минхо       > Время сделать или сломать       > любишь ли ты кошек

      [ 18:05 ] Я

      > ух

      > привет хён

      > что за вопрос такой????

                   [ 18:06 ] Ли Минхо       > такой, который определит будущее нашей дружбы       > А теперь отвечай, трус.

      [18:06 PM] Я

      > ...я люблю их

             [ 18:06 ] Ли Минхо       > хорошо       > одно очко в твою пользу, Хан Джисон                     Джисон так смеялся, что разбудил Хёнджина, но он не мог заставить самого себя чувствовать вину за это.       По меньшей мере, это должно было показаться странным. Это должно было показаться неуместным, что кто-то, кого он так мало знал, пишет ему так буднично и так скоро. Это должно было вызвать ощущение, что он рискует, что он переступает черту, которую не должен был переступать так рано.       Минхо попросил у него номер исключительно из деловых соображений, чтобы они могли поддерживать связь на профессиональном уровне и обсуждать успехи Джисона. Не потому, что хотел подружиться с ним, не потому, что хотел узнать его получше, поболтать с ним об обыденных вещах, послать ему смешные фотографии милых животных, заставить его улыбаться всякий раз, когда он видит маленькие точки, появляющиеся внизу экрана.       И все же они находились именно здесь.       Джисон не ожидал этого, но с Минхо все было легко. Разговаривать с ним было легко, улыбаться ему и ухмыляться в ответ на широкую улыбку, которая в свою очередь расцветала на лице парня, было легко, погружаться в разговоры, которые не имели ничего общего с тренировками, было легко, как при личном общении, так и по переписке.       Сколько бы он ни твердил себе, что так не должно быть, что это не может закончиться хорошо, он не мог остановиться. Он не мог сказать «нет» бабочкам в животе, теплу, которое распространялось по его коже с каждым новым сообщением, маленьким прыжкам сердца, когда имя Минхо появлялось на экране его телефона.       Может, это было опасно, может, безрассудно, может, глупо, но он не мог найти в себе силы, чтобы беспокоиться по этому поводу.       После того первого вечера остановиться стало практически невозможно.       Минхо присылал ему сообщения в разное время дня: от фотографий его кошек (которых, как быстро выяснил Джисон, у него было три) до размытых селфи, сделанных под самыми странными углами, которые вызывали у него идиотскую ухмылку; от милых видео со случайными котятами, бегающими за своими хвостами, до скриншотов тупых мемов и забавных твитов; от коротких прямых сообщений с вопросом, когда он планирует прийти в спортзал на этой неделе, до длинных бессвязных абзацев о своем дне, о коллегах, о шалостях, которые вытворяли его кошки, пока его не было, обо всем и обо всех.       И ответы Джисона неизменно были такими же бурными, если не более.       Было удивительно легко подхватить темп Минхо, соответствовать его энергии и не отставать от течения их разговоров. Он всегда находил, что ответить, независимо от того, насколько это было банально, глупо или странно, и это всегда порождало новую тему, новый поток мыслей, и разговоры могли продолжаться бесконечно, пока кому-то из них не приходилось прерывать их, предлагая прекратить переписку и сосредоточиться на чем-то другом, а не на друг друге.       Джисон не жаловался. Ему нравилось общаться с Минхо, ему нравилось, что есть кто-то, с кем можно переписываться всякий раз, когда удается найти свободную минутку, пару минут, чтобы передохнуть и оторвать взгляд от компьютера или от текста песни, который смотрит на него, будто издеваясь за отсутствие вдохновения.       Возможно, это стало нравиться ему больше, чем следовало бы. Может быть, он начал считать часы до того момента, когда сможет наконец взглянуть на свой телефон и увидеть яркое и красочное уведомление от Минхо на экране. Может быть, он даже стал искать причины, чтобы подольше задержаться в спортзале, позаниматься чуть усерднее, попотеть чуть сильнее.       Это было нечто совершенно иное, в чем Джисон пока не был готов разбираться.       Минхо заставлял его выкладываться чуть сильнее, чем он считал возможным, и один только вид его доброй улыбки, ощущение его рук, направляющих его, стоили каждого маленького неприятного импульса в его теле.       Голос Минхо был успокоительным, его смех — наркотиком, а то, как ярко блестели и сверкали его глаза, наполняло Джисона чувством единения, которого он никогда не испытывал.       Прошло всего несколько месяцев, может быть, ровно два — не то чтобы Джисон вел подсчеты — но Минхо уже ощущался как человек, без которого он не мог представить себя, как будто он стал неотъемлемой частью его привычного образа жизни, кем-то, от кого зависело, чтобы Джисон продолжал заниматься, преодолевал себя, упорно продолжал приходить в спортзал неделю за неделей, продолжал приходить к нему.       Это пугало, сводило с ума. Это было захватывающе и волнующе.       Поэтому он продолжал возвращаться.       Хёнджин был, мягко говоря, очень растерян.       — Есть что-то, о чем ты мне не рассказываешь? — спрашивал он, приподнимая бровь, всякий раз, когда Джисон озвучивал очередное решение, связанное со спортзалом.       — Я не понимаю, о чем ты говоришь, — всегда отвечал Джисон, но даже он начинал чувствовать, что ложь тяжким грузом лежит на его плечах. — Я просто нашел отличный тренажерный зал и наслаждаюсь результатами. Тебе тоже стоит попробовать! Мы могли бы даже ходить вместе.       — Хм... ты уверен, что дело только в этом?       И проблема заключалась в том, что технически это было именно так. В его словах не было ничего неправильного, он не скрывал от лучшего друга никаких секретов, разве что... скрывал, и он знал, что скрывает, и это не было плохо, не совсем, он просто был осторожен. Но Хёнджин знал его, он знал, когда что-то происходит, поэтому для него не стало сюрпризом, что даже когда Хёнджин кивнул и согласился, в его глазах все еще читался скепсис.       В груди Джисона что-то бурлило, и каждый раз, когда Минхо писал ему сообщение или улыбался, глядя глаза в глаза, это что-то переполняло его, заставляя сердце колотиться, а дыхание учащаться, оставляя его ошеломленным, замечтавшимся и со звездочками в глазах на несколько часов.       Внутри него что-то кипело, что-то росло, но Джисон не знал, как с этим справиться.       И прежде всего потому, что в уединении своей комнаты, когда никто не видит и ничто не мешает ему открыть шлюзы, Джисон позволил себе подумать о возможности того, что Минхо ответит на все его чувства, как бы нереально и абсурдно это ни звучало.       Он думал об этом, иногда даже слишком много. Думал о том, ждет ли Минхо его сообщений с нетерпением, улыбается ли он, читая их, и приходится ли ему сдерживать хихиканье, чтобы никто не услышал. Он думал о том, как руки Минхо ощущаются на его коже, как его пальцы впиваются в его талию, бедра, поясницу, прижимая его к себе и не отпуская. Он гадал, будут ли губы Минхо иметь вкус клубничного бальзама для губ, которым он всегда пользовался, и думал, будет ли у него когда-нибудь возможность попробовать и узнать это.       В тишине и одиночестве он думал о том, как Минхо будет шептать ему слова поощрения, так же как он делал это в спортзале, бормоча слова утешения и ободрения, пока учил Джисона, что нужно делать. Все то же самое, но не совсем — более мягкие, глубокие, тяжелые слова, стекающие с языка Минхо, подобно меду.       И когда его собственной руки становилось недостаточно, а зуд под кожей становился слишком настойчивым и требовательным, чтобы его игнорировать, он позволял фантазии разыграться в его голове, пока его рука двигалась вверх и вниз, вверх и вниз, поглаживая, дразня и изгибаясь таким образом, как он представлял себе пальцы Минхо — немного короче, определенно сильнее — делали бы это вместо него.       И когда он думал об этом, когда образ Минхо под ним, или на нем, или рядом с ним, лицо розовое и теплое, рот слегка приоткрыт, а дыхание вырывается короткими вздохами, не более чем призрак на его коже — не более чем его воображение — дыхание Джисона сбивалось, и ему приходилось заглушать свои стоны и скулеж простынями и подушкой в страхе, что Хёнджин услышит и поймет, что он делает.       И если после того, как он кончал, когда его дыхание выравнивалось, а тело успокаивалось, взгляд Джисона всегда устремлялся на телефон, лежащий экраном вниз на тумбочке, то это не касалось никого, кроме него.       И если много-много дней спустя Джисон заставил себя признать, что, возможно, запал на Минхо, это ничего не изменило.       Или, по крайней мере, теоретически ничего не должно было измениться.       На практике же, похоже, мир думал совершенно иначе.              

———————

      Ровно через два месяца, три недели и четыре дня после того, как Джисон впервые переступил порог спортзала, он официально познакомился с Чанбином.       Он часто видел другого тренера мимоходом, и было, по крайней мере, несколько случаев, о которых он помнил, когда обменивался с ним парой слов, не выходящих за рамки вежливого приветствия, но в основном они с Минхо работали в зале в разное время, занимаясь с разными группами, поэтому Джисон редко замечал его во время своих регулярных тренировок.       Однако в тот день их тренировка длилась немного — сильно — дольше обычного: они слишком увлеклись разговорами, поддразниваниями и смехом над самыми глупыми вещами, чтобы обращать внимание на тиканье часов на заднем плане, и к тому времени, когда Джисон решил, что нет, он не может еще раз сделать жим ногами, прошло уже сорок минут, после согласованного с Минхо времени.       Для них было нормальным иногда задерживаться допоздна — возможно, даже чаще, чем нужно.       Это даже стало своего рода обыденностью, превратившейся в рутину за последние несколько недель: они теряли счет времени и забывали о внешнем мире, неосознанно позволяя себе просто существовать в стенах спортзала и игнорировать свои обязательства за его пределами, пока кто-нибудь из них не вспоминал о своих обязанностях.       Обычно тем, кто разрушал магию, которую они каким-то образом создали, был Минхо. Его голос был мягким и с оттенком (восхитительного) разочарования, когда он говорил Джисону, что ему нужно идти, потому что, «если я проработаю еще хоть один дополнительный час, мой босс убьет меня, и никто не позаботится о моих котах». В некоторых исключительных случаях именно Джисон вытаскивал их обоих из их маленького пузыря, но он мог пересчитать по пальцам одной руки, когда это случалось.       Но каждый раз, без исключения, Минхо не давал им разойтись, не сунув ему в руки какую-нибудь еду или напиток. Никогда ничего тяжелого, никогда ничего большого или дорогого. Иногда это была простая чашка кофе из автомата, иногда — обычный кекс или бутылка воды, иногда — энергетический напиток или злаковый батончик, но непременно руки Минхо находили что-то и вкладывали ему в руки, чтобы он отнес это домой — или в студию, потому что, по словам Минхо, у него было ощущение, что Джисон, вероятно, ест не так много, как должен, и не заботится о себе так, как должен.       И он не так уж и ошибался.       Когда после первых нескольких раз Джисон спросил — шепотом, словно раскрывая секрет, слишком личный, чтобы говорить о нем громким голосом, — почему Минхо так старается ради клиента, взгляд Минхо стал таким ласковым, а рот изогнулся в нежной, кривоватой улыбке, и в ответ он лишь хихикнул — своим очаровательным, игривым, бархатистым смехом, от которого у Джисона замирало сердце — и протянул руку, чтобы погладить потные волосы Джисона, пробормотав: «Я получаю возможность увидеть твою улыбку в обмен на пару баксов и несколько дополнительных минут моего времени...Думаю, это того стоит".       От того, как сверкали глаза Минхо в свете ламп спортзала, как уголок его рта слегка дернулся вверх, словно он пытался сдержать слишком широкую улыбку, сердцебиение Джисона участилось настолько, что, он мог поклясться, звук отдавался эхом по всей комнате.       Это было... слишком.       Однако сегодня что-то изменилось. Сегодня они впервые не заметили, как прошло более получаса, прежде чем кто-то из них понял, что уже поздно, и когда Джисон поднял голову к большим часам, закрепленным на стене перед ним, и увидел, сколько времени уже пролетело, он тут же побелел как простыня.       — Мне очень, очень жаль, — поспешил извиниться он, — Я не заметил, что уже прошло столько времени, я...       — Расслабься, Джисони. Все в порядке, — перебил его Минхо, небрежно взъерошив его волосы. В последнее время это прозвище стало появляться все чаще, и каждый раз, когда оно звучало, у Джисона в животе закручивались узлы и происходили всякие странные кувырки. — У меня нет других занятий на сегодня, и к тому же... — Минхо замолчал, притягивая Джисона ближе к себе за подол футболки, — Если кто-то из нас должен извиняться, то разве не я? Я так надолго задержал своего дорогого клиента...       От прикосновения горячего дыхания к уху Джисон вздрогнул, мурашки побежали по рукам и потекли по основанию черепа. Его ноги тряслись, причем, к своему стыду, не от тренировки, которую он только что закончил, и Джисон чувствовал, как его лицо нагревается, излучая тепло, как жаркое пламя.       Минхо так и не отстранился.       — Хён!       Но в этот момент внезапно раздался чей-то голос, от которого Джисон едва не подпрыгнул. Он тут же вырвался из рук Минхо, поправил одежду и провел рукой по волосам, а затем повернулся, чтобы посмотреть на "незваного гостя", но тут же увидел, что глаза того — Чанбина, смутно припоминал Джисон — сверкают весельем.       — О, простите, — сказал Чанбин, как только заметил его, но в ухмылке, которую он не смог сдержать, не было ничего извиняющегося. — Я что-то прервал?       Джисон, которому еще несколько секунд назад грозила опасность превратиться в пепел от смущения, почувствовал, что его щеки стали еще краснее, причем настолько, что Чанбин мог отчетливо видеть, как они пылают томатно-красным цветом. Он бросил взгляд на Минхо, надеясь найти в его взгляде хоть какую-то поддержку или спасение.       Минхо, который просто наклонил голову, всем своим видом демонстрируя шкодливость, снова заговорил:       — Ничего важного, — беспечно пожал он плечами, и Джисон не знал, что хуже — то, что голос Минхо был совершенно будничным, или то, что он единственный запутался в собственных чувствах и легком флирте. — В чем дело?       Его сердце, предательское создание, сжалось от разочарования при этих словах.       — Ничего особенного, — пожал плечами Чанбин, не сводя глаз с Джисона, хотя и обращался к Минхо. Джисон не мог отделаться от ощущения, что его тщательно изучают и разглядывают, словно Чанбин пытается разгадать его. Это слегка настораживало. — Я просто хотел узнать, не хочешь ли ты поужинать сегодня вечером.       Минхо хмыкнул, изображая крайнюю степень задумчивости. Джисон не совсем понимал, почему он так долго тянет с ответом, ведь казалось очевидным, что он согласится.       — Ну... — начал Минхо, затягивая слово, и Джисон почувствовал, как что-то оборвалось в его желудке, неприятное чувство поселилось в его теле. Через секунду Минхо отошел от него, приблизившись к ожидающему его Чанбину, и Джисон всегда будет винить в том, что его сердце странно заколотилось в груди, тот факт, что он перенапрягся.       — Только если ты платишь, Бинни, — продолжил Минхо, поднимая руку и проводя пальцами по контуру обнаженных бицепсов Чанбина, обтянутых тренировочной футболкой с длинными рукавами. Минхо сверкнул глазами, и Джисон почувствовал, как в его теле зашевелилось еще одно, гораздо более отвратительное чувство — что-то гнилое, грызущее его, тянущее вниз.       Ревность. Зависть. Горечь.       Где мое прощание? Где мое угощение? — прошептал голос в глубине его головы, жалобный и нуждающийся, почти отвратительный в своей зацикленности. Он был приглушен, заперт в дальнем уголке сознания, но его когти были как никогда остры, стремясь вырваться наружу.       Это не должно было волновать его. Даже если Джисон больше не мог отрицать своих чувств, он же не признавался в них никому — и уж тем более Минхо, — так что у него не было абсолютно никакого права на подобные эмоции. Тем более из-за такого пустяка.       Чанбин ярко и счастливо улыбнулся, и Джисон немигающими глазами наблюдал за тем, как он обхватил талию Минхо и слегка сжал ее, нежно и интимно.       Джисон почувствовал тошноту.       — Ты такой балованный, хён, — насмешливо ответил он, слегка ущипнув участок оголенной кожи, до которого смог дотянуться. — Что же мне с тобой делать?       Это был игривый, невинный жест, но он не помешал сказанному вызвать пульсацию в груди Джисона.       — Любить меня, конечно же, — промурлыкал Минхо, с преувеличенной нежностью положив голову на плечо Чанбина.       Последняя капля надежды Джисона улетучилась вместе с этим жестом и следующим ударом его сердца.       — Н-ну, я должен... уйти, — заставил себя пробормотать он, его язык ощущался во рту тяжелым и чужим. Как только он услышал собственный голос, грубый, тяжелый и явно готовый сорваться, Джисон изо всех сил попытался взять себя в руки, подавить дискомфорт, нарастающий в горле, и заставить комок, перекрывающий дыхательные пути, исчезнуть. Он смотрел в сторону, вниз, не в силах пока смотреть в сторону Минхо, понимая, насколько жалким он будет выглядеть, если хоть в малейшей степени покажет свое расстройство, которое, как он знал, отражается на его лице.       — Я... мой сосед... он... ждет меня. Дома. Так что, — пробормотал он, едва справившись с собой, и, хотя он не мог заставить себя встретиться взглядом с Минхо или любопытством, вспыхнувшим в глазах Чанбина, он также не мог просто уйти, слова полились изо рта, прежде чем он успел осознать, что говорит. — Повеселитесь на свидании.       Вот так. Он сказал это.       Теперь он мог идти.       Он быстро развернулся и побежал в раздевалку, чтобы забрать все, что оставил там, — звон в ушах и грохот сердца заглушили растерянный оклик Минхо.       Он не ревновал. Нет.       Да и не должен был, блядь, ревновать.       Минхо был волен делать все, что хочет, и Джисон должен был быть совершенно не против.       То, что он начал испытывать чувства, не означало, что он имеет право расстраиваться или считать себя преданным, что он имеет право рассчитывать на то, что Минхо будет испытывать те же самые чувства. То, что Минхо помогал ему, разговаривал с ним, поддразнивал его и прикасался к нему, не означало, что Джисон был особенным или отличался от всех остальных.       Он вел себя глупо, по-детски. Он позволил себе поверить, пусть и подсознательно, и теперь расплачивался за это.       Это была его собственная вина.       Воздух снаружи должен был быть приятным и успокаивающим после долгого пребывания в спортзале, но для Джисона он показался просто удушающим, как только он его вдохнул — слишком резкий, слишком острый, почти сжигающий его изнутри. Он почувствовал, что у него пересохло в горле.       Он засунул руки в карманы, крепко сжимая пальцы и сминая ткань под ними. Он заставлял свои ноги двигаться вперед, к дому, низко опустив голову и наблюдая за своими шагами.       Вдох. Один шаг. Выдох. Еще один.       Движение отвлекало его, позволяя сосредоточиться на чем-то другом, чтобы усмирить вихрь эмоций внутри себя.       Шаг за шагом, пока наконец — наконец — воздух вокруг него не перестал напоминать пламя. Пока Джисон не смог медленно заставить себя снова дышать правильно. Пока узел, сжимавший его легкие, постепенно не ослаб.       Телефон в кармане завибрировал, пробиваясь сквозь туманность мыслей и оповещая о текстовом уведомлении. Джисон потянулся за ним, очень надеясь, что это Хёнджин, его драгоценный Хёнджин, сообщает ему, что он уходит, и что квартира будет в полном распоряжении Джисона еще некоторое время, и ему не нужно будет притворяться, что все в порядке.       Но, конечно, судьба просто обожает шутить с ним, и первое, что он увидел, это имя Минхо, мелькнувшее на экране.                     [ 21:16 ] Минхо-хён 🏋️       > Все в порядке, Сони?       > Мы так и не попрощались, поэтому я хотел узнать, как ты там.                     От искренности сообщения Джисону стало еще хуже. Как бы ни был он тронут тем, что Минхо беспокоится о нем, сообщение заставило его почувствовать себя полным кретином, который повел себя так импульсивно, особенно после того, как он вел себя так чертовски неловко.              

      [21:35] Я

      > извини, что так внезапно пропал, я просто неважно себя чувствовал лол. Наверное, это из-за тренировки.

      > Я просто выпью дома ибупрофен.

      К тому времени, как ему удалось напечатать ответ, Джисон уже почти добрался до входной двери своего жилого комплекса. Он медленно поднялся по лестнице, преодолевая одну ступеньку за другой, пока не оказался перед дверью. Он достал из сумки ключи, с глубоким вздохом отпер дверь и шагнул в тишину квартиры.       Тихая. Пустая. Все так, как и хотел Джисон.       Он застонал, снимая ботинки, и, спотыкаясь, прошел несколько шагов в гостиную и плюхнулся на диван.       Его телефон снова завибрировал.                     [ 21:37 ] Минхо-хён 🏋️       > Сожалею, что ты плохо себя чувствуешь, может, я могу что-нибудь сделать?                     Не иди на свидание. Не флиртуй со мной. Не будь со мной таким милым.       Джисон закусил губу, коря себя за такую неразумность. Он должен был радоваться за Минхо, за них двоих. Ведь они не были ничем связаны друг с другом, у них не было никаких обязательств. У Джисона не было права требовать от Минхо внимания.              

      [ 21:42 ] Я

      > Не беспокойся обо мне!!! наслаждайся ужином

                    Как только сообщение было отправлено, Джисон отбросил телефон в сторону и зарылся лицом в одну из подушек, которые Хёнджин купил, чтобы «украсить» это место. Она пахла кондиционером для белья и ощущалась прохладной на его коже, что было полной противоположностью жару, скопившемуся под его ресницами и грозившему выплеснуться наружу.       Он не имел права и не имел оправдания таким эмоциям, но, черт возьми, от этого боль не становилась меньше.       Когда раздался еще один жужжащий звук, Джисон проигнорировал его, даже не потрудившись достать телефон. Он знал, что это снова Минхо, и не думал, что сможет это выдержать, какие бы слова Минхо ни написал, будь то простое «хорошо» или развернутое эссе о том, почему Чанбин намного сексуальнее его. Более мускулистый, более веселый, более симпатичный.       Он зажмурился, еще больше погружаясь в подушки и чувствуя себя совершенно, до невозможности жалким. Это была просто влюбленность. Это была всего лишь влюбленность. Они все еще были друзьями.       Все в порядке. Он был в порядке.                     

———————

             После того дня стало очень трудно не замечать, как Минхо взаимодействует с другими людьми — особенно с мужчинами, окружающими их, — и Джисон обнаружил, что наблюдает за ним больше, чем следовало бы, больше, чем можно считать нормальным.       Улыбка или ухмылка здесь, прикосновение к плечу там, нахальное подмигивание или невинный трепет ресниц, направленный на кого-то в другом конце комнаты. Минхо, казалось, делал все это, и Джисон уже не в первый раз задавался вопросом, не привиделся ли ему флирт в отношении себя — вернее, правильно ли он его истолковал — или же он был настолько очарован, что просто был слишком слеп, чтобы увидеть все остальные знаки.       В любом случае, ему стало до боли ясно, что он не такой уж и особенный, как он надеялся и как позволил себе поверить в тот короткий промежуток времени.       Он чувствовал себя полным идиотом.       И это было еще не самое худшее.       Возможно, был шанс, что он смог бы преодолеть этот крах в своей новой реальности — может быть, если бы он просто пережил этот удар, он смог бы преодолеть все это, несмотря на оставшуюся после этого тягучую боль. Возможно, и это было огромное «возможно», он смог бы не обращать внимания на то, как стучит сердце, когда он оказывается рядом с Минхо, и как щемит в груди, когда они встречаются взглядами.       Возможно, он бы и смирился со всем этим, если бы не тот факт, что следующей «мишенью» Минхо стал не кто иной, как его сосед по квартире и лучший друг.       Джисон всегда знал, что Хёнджин красивый парень, и никогда не пытался этого отрицать. Он бы даже сказал, что его сосед выглядел просто невероятно, ведь люди в буквальном смысле слова врезались в стены, потому что слишком сосредоточенно смотрели на него. Его кремовая кожа и четкие черты лица, его линия челюсти и длинные ноги, его волосы, шелковистые и гладкие, бесподобно мерцающие под любым источником света, прямая переносица и красивые, пухлые губы, плюшевые и мягкие на вид — все в Хенджине было потрясающим.       Конечно, Джисон знал это. Он не был слепым, да и идиотом тоже не был. Но когда Хёнджин наконец-то внял просьбам Джисона присоединиться к нему в спортзале и стал регулярно посещать его, последнее, чего ожидал Джисон, — это увидеть, как Минхо строит глазки его другу.       — Я видел, как ты разговаривал с Минхо-хёном, — прямо заявил Джисон однажды в спортзале, после ночи, проведенной ворочаясь с боку на бок, не в силах выкинуть из головы образ Минхо и Хёнджина, стоящих бок о бок.       Накануне вечером, когда Джисон едва нашел в себе силы присоединиться к Хёнджину и отправиться в спортзал после нескольких дней, проведенных в своей комнате, не делая ничего более продуктивного, чем игнорирование любого взаимодействия с внешним миром и просмотр огромного количества аниме, двое старших парней смотрелись хорошо вместе, невыносимо хорошо. Как на какой-то глянцевой фотографии из журнала.       И то, что ему пришлось провести всю тренировку вдали от Минхо — по собственной воле, учитывая, что он до сих пор не знал, как смотреть ему в глаза и поддерживать нормальный разговор, не выдавая себя с потрохами, — и беспомощно наблюдать за их беседой, очаровательными улыбками и блуждающими взглядами, было адской пыткой.       Однако вишенкой на торте стало то, что в конце, прямо перед тем, как они направились в душевую, Минхо коснулся локтя Хёнджина и, наклонившись к нему, прошептал что-то на ухо, отчего Хёнджин изумленно вскрикнул, его глаза расширились, а щеки окрасились в розовый цвет.       Джисон не смог достаточно быстро уйти оттуда.       — Ты... ох, блядь. Нет простого способа спросить об этом. Поэтому я просто... эм... он тебе нравится?       — Что? Я... — Хёнджин растерянно посмотрел на Джисона, словно у того только что выросла вторая голова. — Что? Нет! Почему ты вообще меня об этом спрашиваешь? — воскликнул он, глядя на Джисона расширенными глазами и с ужасом на лице.       Младший лишь пожал плечами, поджав губы и нахмурившись:       — Ну, вам было довольно комфортно друг с другом. Вы казались... близки, и я просто подумал... что вы флиртуете, — пояснил он, по-прежнему глядя прямо перед собой и избегая смотреть на Хёнджина. На его месте он, несомненно, почувствовал бы себя если не смущенным, то, по меньшей мере, ошеломленным вопросом.       Хёнджин охнул, а Джисон почувствовал, как пристальный взгляд прожег дыру в его лице.       Бинго.       Он так и знал.       — Комфортно?!       ...А может и нет.       — Я и... и этот раздражающий самодовольный засранец?! Нет, спасибо. Я лучше съем кирпич, — Хёнджин скрестил руки на груди, словно ему приходилось физически напрягаться при одной только мысли об этом, его лицо скривилось в омерзении, а губы вытянулись в кислую, надутую гримасу.       Джисон, наконец, нашел в себе силы посмотреть на него, моргая от явно обиженного хмурого лица Хёнджина и неожиданного огня и презрения, прозвучавшего в словах друга.       — Раздражающий...? Минхо-хён? — спросил Джисон, совершенно озадаченный информацией, которую пытался обработать его мозг. Минхо был дерзким, невероятно игривым с самой первой их встречи и большим любителем пофлиртовать — это точно. Но раздражающим? Возможно, самодовольный и временами немного резкий... но все это ради веселья. Хёнджин не мог говорить серьезно.       — Да, раздражает! Я его терпеть не могу! — Хёнджин внезапно вспылил. — Он просто... он так раздражает своей глупой ухмылкой и... и тем, как он при каждом удобном случае липнет к Чанбину. Да кем он себя возомнил? Ты бы видел, как он цепляется за его руки, это так...       Ох.       В голове Джисона вдруг что-то щелкнуло, и его глаза расширились.       — Подожди... — резко оборвал он. — Он тебе не нравится? Это Чанбин?       Хёнджин открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег, и выглядел совершенно потрясенным. Его лицо почти мгновенно покраснело, а взгляд стал каким-то нервным, почти застенчивым. Он сжал губы в тонкую линию, и Джисон не мог понять, злится ли Хёнджин, расстроен ли он или вот-вот расплачется.       — Ч-что? — в конце концов спросил Хёнджин, явно стараясь сохранить свой тон как можно более спокойным и бесстрастным, но вышло натянуто и слишком высоко.       — Это ведь не Минхо? Тебе нравится Чанбин, не так ли? — пробормотал Джисон, почти про себя, на его лице все еще читался шок.       — Я не... нет! Я не... я такого не говорил, — зашипел Хёнджин, отчаянно тряся головой, но неожиданно дикий взгляд в его глазах развеял его обычную уверенность. Он выглядел испуганным, почти в панике, и это говорило Джисону все, что ему нужно было знать.       Джисон не мог сдержаться, и удивленный смех забурлил в его груди, вырвавшись за пределы губ. Он не был насмешливым или дразнящим — ну, может быть, чуть-чуть, — это была просто смесь веселого неверия и крайнего облегчения, столь ошеломляющего и мгновенного, что напряжение почти сразу же исчезло с его плеч.       — Ты покраснел, Джинни.       Он понимал, что ему следовало бы сдержаться, что не очень-то приятно так открыто заявлять ему об этом, учитывая, как сильно Хёнджин переживает по этому поводу, но он так долго был напряжен, что веселье наконец-то прорвалось наружу.       Джисон резко встал со скамейки, на которой они отдыхали, подпрыгивая на месте.       — Боже мой, я не могу в это поверить, — воскликнул он, и по его лицу расплылась ухмылка. — Не могу поверить, что ты мне не сказал!       — Нечего рассказывать! — глаза Хёнджина были широко раскрыты, в его тоне слышалось отчаяние. — И... какого хрена ты делаешь, садись обратно! — воскликнул Хёнджин, схватившись за футболку Джисона, и потянул его обратно на скамейку, пока никто не увидел, что он ведет себя как полный идиот.       — Хенджинни нравится Чанбинни! — Джисон пропел слишком громко, учитывая их местонахождение и полностью игнорируя протесты Хёнджина. Хёнджину нравился Чанбин. Хёнджин не запал на Минхо. Все было в порядке. Мир был в порядке, мир все еще вращался вокруг своей оси и...       Джисон понятия не имел, какое место во всем этом занимает Минхо.       Внезапно по телу пробежал холодок, который очень эффективно отрезвил его.       — Нет! — Хёнджин крикнул откуда-то слева от Джисона, но тот не обратил внимания на его голос. Его мозг был слишком занят, создавая образы Чанбина и Минхо, работающих бок о бок в слаженной, совершенной и безупречной гармонии. Минхо трогает бицепсы Чанбина так, как никогда не делал с Джисоном. Минхо ухмыляется Чанбину, прищурив глаза и очаровательно сморщив нос. Чанбин и Минхо вместе смеются над какой-то своей шуткой, ведь именно так поступают друзья, которые работают вместе почти каждый божий день.       Кошмар не закончился, и Джисон все еще находился в том же положении.       Возможно, ему стало легче от того, что Хёнджин не проявляет никакого интереса к Минхо, но это не улучшило ситуацию. Более того, это вообще ничего не меняло. Насколько знал Джисон, Минхо по-прежнему флиртовал со всеми, кто заходил в это богом забытое место.       Черт, только потому, что Хёнджину не нравился Минхо, не означало, что у Минхо не было причин продолжать добиваться его внимания.       Ему стало не по себе.       — Кто кому нравится?       Знакомый мелодичный голос раздался прямо у них за спиной, и Джисон едва не подпрыгнул от неожиданности: он был настолько погружен в свои мысли, что даже не заметил, как кто-то подошел. Повернув голову, он почувствовал, что у него сводит живот, когда обнаружил, что смотрит прямо на Минхо. Его темные глаза любопытно блестели, а взгляд метался туда-сюда между двумя парнями, сидящими — и слишком громко разговаривающими — посреди комнаты.       — Н-ничего! Никто! Никто никому не нравится! Ты, наверное, ослышался! — воскликнул Хёнджин, а Минхо вопросительно приподнял брови. Джисон не мог как следует разглядеть лицо своего соседа по комнате — тот отказывался поворачиваться и уделять Минхо все свое внимание, — однако он мог представить себе выражение абсолютного ужаса, которое, вероятно, было написано на его лице, и его широко раскрытые глаза, которые всегда делали его похожим скорее на отруганного ребенка, чем на пугающего взрослого, которым он хотел быть.       — Но... — начал Минхо, и выражение его лица из изумленного превратилось в более ясное, чуть ли не подозрительное.       — Нет! Просто... отстань! Уходи! — Хёнджин прервал его, его голос повысился почти до предела, и он внезапно повернулся и обвиняюще указал пальцем на Минхо.       В выражении лица Минхо мелькнуло что-то, что Джисон мог бы принять за неуверенность, если бы Минхо не скрыл это за вздохом и закатыванием глаз, решив наконец послушаться и повернуться на пятках, чтобы оставить их наедине.       — Хорошо.       Но прежде чем покинуть их, глаза Минхо на короткую секунду встретились с глазами Джисона, и интенсивность его взгляда настолько поражала, что ему пришлось буквально отшатнуться, во рту пересохло от вида этих тлеющих, пронзительных, глубоких луж теплого шоколада, смотрящих прямо ему в душу.       — Но сначала отпусти Джисони. Ты растягиваешь его футболку.       Через мгновение Минхо уже ушел, а Джисон все никак не мог успокоиться. В голове все помутилось, и он не мог понять, правильно ли он все видел, но... Неужели Минхо разозлился? Правда ли, что за спокойным, ровным взглядом скрывалась вспышка гнева? Неужели крошечная капелька эмоций нарушила спокойный, собранный вид и омрачила его слова?       Он несколько раз моргнул и посмотрел на руку, сжимающую его футболку.       — О боже, — выдохнул Джисон, нарушая тишину, воцарившуюся после слов Минхо.       — Он только что... он только что назвал тебя Джисони?       — Я... я не знаю, о чем ты говоришь, — сумел ответить Джисон, хотя голос его звучал немного сдавленно, он пытался заставить свое сердце замедлиться, а мозг — взаимодействовать с остальными частями тела.       — Хан Джисон, — внезапно воскликнул Хёнджин, поднимаясь на ноги и скрещивая руки на груди, — Расскажи мне все. Сейчас же.       Джисон посмотрел на другого парня расширенными глазами и подавил желание сбежать.       Хёнджина не привлекал Минхо. Хёнджину нравился Чанбин, и он был лучшим другом Джисона.       Джисон же мог рассказать ему все, что угодно, разве нет?       — Хорошо, но... — Джисон наконец согласился и встал, чувствуя легкое головокружение, — Но сначала мы вернемся в раздевалку.                     

———————

                          Откровенный разговор с Хёнджином — насколько это было возможно, не признаваясь в степени своей влюбленности, изнурительной ревности и страхе быть отвергнутым, — снял часть тяжести, давившей на грудь Джисона, особенно в сочетании с признанием самого Хёнджина в существовании и масштабе его собственных чувств к Чанбину. И, что самое главное, его совершенно безнадежные и ничтожные попытки флирта.       Если их вообще можно было квалифицировать как попытки, подумал Джисон с едва сдерживаемой усмешкой.       Хёнджин в своем (откровенно восхитительном) отчаянии и беспомощности нуждался в серьезной помощи.       К счастью для него, Джисон был очень хорошим другом, и он был готов сделать все, что в его силах, чтобы помочь своему соседу по квартире выйти из того состояния тоски и уныния, в котором он оказался.       Конечно, у Джисона не было никакого личного опыта в таких делах. Не-а. Не с ним. Никогда.       В общей сложности Джисону потребовалось целых три дня свободного времени, чтобы разработать и воплотить в жизнь план соблазнения для Хёнджина. Он просматривал статьи в интернете о том, как соблазнять людей, включая удивительно полезное руководство WikiHow «Как разговаривать с твоим крашем в спортзале, а также признаки того, что он запал на тебя», которое Джисон читал буквально на одном дыхании, ошеломляющее количество колонок в женских журналах, и пару не слишком полезных сборников пикаперских фраз, благодаря которым Джисон понял, насколько заблуждаются и эгоистичны большинство мужчин на планете, и сделал своей жизненной миссией не превращаться в типичного «альфа-самца» никогда, посетил слишком много магазинов нижнего белья в городе в отчаянных поисках идеального наряда для своего друга и составил обширный список всего, что ему понадобится для осуществления этого плана.       Правда при этом он столкнулся с неприятной неожиданностью: Чанбин не показывался на глаза Хёнджину на протяжении, как с жалостью рассказывал тот, буквально вечности.       — Он избегает меня, — рыдал Хёнджин, растянувшись на полу в их гостиной, словно умирающий лебедь, в то время как Джисон сидел рядом с ним, одной рукой нежно поглаживая его по голове, а другой прокручивая в телефоне очередной магазин нижнего белья в Сеуле. — Почему он избегает меня? Он знает? Откуда он мог узнать?       — Может, у вас просто не совпадают графики? —предположил Джисон, немного рассеянно, но громкий стон Хёнджина сразу же дал ему понять, что его слова прозвучали не так утешительно, как он предполагал.       — Раньше они всегда совпадали! Что изменилось? Что мне делать?!       Если бы Джисон уже не был уверен, что Хёнджин нуждается в его помощи, чтобы наладить эти катастрофические отношения, это бы окончательно убедило его.       Вот как и почему Джисон, нехотя, обратился к единственному человеку, которого целенаправленно старался избегать в последние несколько дней (точнее, с момента «инцидента со свиданием за ужином», как он стал называть это в своей голове). Тот человек, который денно и нощно маячил на задворках его сознания и неустанно пробирался внутрь, оставляя Джисона совершенно беспокойным и постоянно взволнованным, даже когда он не находился в одной комнате с этим человеком — на самом деле он даже не был с ним на расстоянии вытянутой руки уже как минимум неделю.       Конечно, он знал, что рано или поздно ему придется выйти из своего укрытия и встретиться лицом к лицу со слоном в комнате размером с Минхо, но надеялся отложить неизбежное хотя бы еще на пару недель.       А может, и месяцев. А может, и на годы. Пусть он похоронит свою влюбленность, свои чувства и все эмоции, беспорядочно плавающие в его груди, где их никто никогда не увидит, и тогда он сможет вылезти из своей норы.       Вот только этот поезд уже ушел, и, конечно, кто мог его винить? Его лучшим другом был жалкий нытик, и единственным человеком, которому Джисон мог доверить помощь в получении Хёнджином горячего, страстного, жизнеутверждающего секса, в котором он так отчаянно нуждался, был Минхо.       Хвала небесам, не напрямую. Какое бы божество ни обитало наверху, оно знало, сколько времени Джисон провел, погрязнув в жалости к себе, по колено в своей неуверенности и представляя себе красоту этих двух сплетенных тел, потных и двигающихся вместе в непринужденной, естественной, элегантной хореографии, которой Джисон завидовал до такой степени, что хотелось выцарапать себе глаза.       Ну да ладно.       Возвращаемся к плану.       Взять в руки телефон было похоже на ментальную тренировку. Желудок слегка скрутило, пальцы дрожали от волнения, а сердце учащенно билось, перекачивая слишком много крови в и без того заторможенный мозг, отчего все вокруг расплывалось перед глазами. Открытие переписки, заброшенной и собирающей виртуальную пыль с момента последнего неотвеченного сообщения Минхо — на которое Джисон отказывался даже смотреть из-за трусости и тревоги — потребовало сил, которые ему пришлось черпать из самых глубин своего существования.       Его большие пальцы на несколько секунд зависли над клавиатурой, отказываясь нажимать на кнопки, чтобы набрать сообщение.       С губ сорвался тихий вздох, и он зажмурил глаза.       — Ну же, Джисон, — прошептал он себе, открывая глаза, чтобы взглянуть на экран. — Возьми себя в руки. Это всего лишь сообщение.       Его руки не шелохнулись, даже когда он произнес эти слова: свет телефона немного ослеплял посреди ночи и заставлял щуриться, глядя на блестящую поверхность. Еще один вздох вырвался из его рта, и он впился зубами в нижнюю губу, не заметив острой боли.       Это было всего лишь сообщение. Минхо прочтет его, и мир продолжит вращаться, не обращая внимания на то, что думает, чувствует и желает каждой частичкой своей души любой из живущих в нем людей.       Джисон перевернулся на кровати, уткнувшись лицом в подушку и заглушая долгий, громкий стон, который он больше не мог сдерживать. Он проделал это несколько раз, выглядя, вероятно, совершенно нелепо — не то чтобы кто-то был рядом, чтобы судить — прежде чем снова перевернуться на спину и уставиться в потолок.       Может быть, это была его счастливая ночь. Может, Минхо уже спал, и у Джисона будет как минимум время до следующего утра, чтобы узнать, заблокирован ли он в списке контактов Минхо навечно. Может быть, завтрашний день так и не наступит.       Но, с другой стороны, может быть, Минхо все еще не спит, и, может быть, Джисон собирается выкопать себе могилу, и он уже никогда не сможет остановить лопату, которая будет двигаться вперед, погружаясь в землю и копая все глубже и глубже, пока не достигнет самой сердцевины земли.       Он мог это сделать. Он мог написать Минхо и попросить его о помощи. Он мог сделать вид, что все дело в Хёнджине и Чанбине, как будто они просто друзья, как будто между ними ничего не произошло, и чувства Джисона не имеют никакого значения во всем происходящем.       Минхо никогда не узнает об этом, и жизнь Джисона будет продолжаться.       Это было всего лишь сообщение.       Когда он наконец нажал на кнопки, телефон раскалился добела и запылал, словно открытое пламя и щелкающие звуки эхом прокатились по тихой комнате.              

      [ 23:56 ] Я

      > Хён, у меня проблема и мне нужна твоя помощь

      > Это касается Хёнджина и Чанбина

                    Просто сообщение.       Не о чем беспокоиться.       За исключением того факта, что он до сих пор не знал, что чувствует Минхо, что именно он испытывает к кому-то из них, какова природа их с Чанбином отношений. Как бы он отреагировал, узнав, что Джисону нужна его помощь, чтобы затащить его возможного возлюбленного в постель с его флиртом недели.       Он поступил несправедливо, возможно, даже жалко. Джисон это понимал.       Он не имел права диктовать, с кем Минхо должен или не должен флиртовать, кого приглашать в постель, кому хлопать ресницами, кому шептать на ушко сладкие слова. Джисон не владел Минхо и не имел на него никаких прав.       И все же мысль о том, что Минхо может быть с кем-то еще, пылала в его груди, подобно адскому пламени.       Джисон опустил телефон на матрас, повернулся и снова зарылся лицом в подушку, закрыв глаза и прижав руки к груди. Сердце бешено колотилось, слишком быстро, слишком хаотично, но он заставлял себя делать глубокие вдохи, позволяя воздуху наполнять легкие, а затем медленно выдыхать через рот.       Через несколько минут оглушительный шум биения сердца в ушах утих настолько, что он смог сформировать настоящие связные мысли, а не путаницу неразборчивых слов, в которой тонул его мозг. Он вслепую потянулся к ближайшей плюшевой игрушке на кровати (милая белочка, которую Хёнджин подарил ему в шутку несколько месяцев назад, но к которой он привязался за тревожно короткий срок) и прижал ее к груди, вдыхая успокаивающие запахи чистого белья и стирального порошка с ароматом клубничного молока, исходящие от ткани.       Клубника.       Было почти нелепо, что этот ягодный запах ассоциируется у него с Минхо, что нечто столь незначительное может вызвать в нем такой мощный спектр эмоций и ощущений — ностальгию, боль, томление, нежность, страх, меланхолию — за считанные секунды из-за такого пустяка, как бальзам для губ и его аромат.       Джисону и правда было плохо.       Пожалуй, подумал он, ему стоит включить ночник и взять с прикроватной тумбочки ручку и бумагу. Может быть, ему удастся использовать свой измученный бессонницей мозг, чтобы сочинить несколько стихов, выплеснуть все свои эмоции на бумагу, пока он не будет готов разобраться в них как следует и понять, где и когда, блядь, все начало принимать такой оборот и выходить из-под контроля.       Он не двигался.       Пропасть в его груди лишила его возможности двигаться, если не считать небольшого усилия, которое потребовалось, чтобы зарыться носом в игрушку и устремиться за слабыми следами клубничного аромата, почувствовать, как он проникает глубоко в легкие и до самых недр его желудка, где он ощущал, как он растет и извивается, сплетаясь в бесконечную какофонию слов, застрявших в задней части его горла. Его дыхание было горячим на мягком материале, тягучий выдох обдавал холодную мягкость плюшевой игрушки, которая поглощала дрожащие звуки и не подавала никаких признаков того, что вообще его слышала.       Какая же это была жестокая штука. Она приносила ему утешение, но в то же время ее сладкий запах напоминал о его величайшей слабости, лишая его и его губы какой-либо опоры, за которую можно было бы зацепиться, оставляя их нетронутыми и лишая нежнейшего бальзама, способного успокоить его тоску.       С его губ сорвался слабый смешок, невеселый, саркастичный и наполненный в равной степени грустью и разочарованием.       Ты жалок, Джисон. Совершенно жалкий.       Задыхаясь, он сильнее прижался щекой к игрушке, словно пытаясь превратить ее в лепешку и слиться с ней, стать единым целым. Как будто эта маленькая вещица могла каким-то образом охватить все его слишком большое, слишком полное чувств тело и, возможно, сокрушить боль под своими маленькими безобидными лапками, оставив ее в виде крошечной кучки жалкой пыли, которую он мог бы засунуть под кровать и забыть о ней до следующего дня, и после него, и после него.       Его веки были тяжелыми, губы потрескавшимися, а желание прикоснуться к ним пробежало по рукам, словно электрический разряд, маленькая искра пронеслась по коже, как ток, и прошла до самых кончиков пальцев. Ему захотелось поднять руку и прижать ее ко рту, чтобы она оставалась там, тихо поглаживая его губы, пока они не превратятся в сплошную кровавую кашу, лишь бы утолить эту боль.       Эту потребность ощутить еще одну пару губ на своих, теплую, влажную и податливую; проследить языком каждую крошечную складочку, каждый изгиб и контур, наметить их точную форму, пока он не сможет нарисовать их с завязанными глазами, пока они не впечатаются в его память, как ноты первой песни, которую он когда-то написал.       Джисон остановил руку на расстоянии волоска от губ — между кончиками пальцев и голой кожей оставался минимальный зазор. Его дыхание казалось слишком горячим и влажным на фоне ладони, а зубы болезненно впились в нижнюю губу.       Существовал миллион причин, по которым он не должен был этого делать.       Он чувствовал себя оголенным до предела. Вся его кожа казалась слишком тесной для костей, а крошечные волоски на руках и затылке встали дыбом, словно пупырчатая плоть напряглась, чтобы прислушаться и тянуться, тянуться, тянуться навстречу теплу другого тела.       Призрачное прикосновение коснулось его губ, мимолетное, слабое, едва уловимое, как воображаемый след сладкого поцелуя, полученного в другой жизни, и он пытался догнать его, пытался проглотить рваный звук, который бездна внутри его груди выталкивала из него, и вдруг всего стало слишком много и слишком мало, и совсем недостаточно.       Плюшевая игрушка с тихим стуком упала на пол, не замечая падения и не обращая внимания на звук, Джисон все сильнее и сильнее сжимался в комок, пытаясь удержать то прикосновение, которое даже не было настоящим, которого не было раньше, которого он никогда не чувствовал.       Его губы оставались одинокими, а за закрытыми глазами какофония образов медленно менялась и двигалась, складываясь в жизнь, где клубничный поцелуй Минхо по-настоящему задержался на его губах, окутывая зубы и язык сиропной сладостью, от которой у него кружилась голова и он пьянел от желания и томления, нежности и пылкости.       Джисон резко выдохнул, когда перед его мысленным взором возникли картины кремовой обнаженной кожи, натянутой на мышцы четко очерченных рук, таких красивых, что на них было почти больно смотреть, а затем мягкие изгибы талии и бедер, сужающихся к сильным ногам, мощным и изящным, которые всегда вызывали в Джисоне чувство благоговения, когда он видел, как они напрягаются или вытягиваются.       Блестящие глаза, манящие, завораживающие и притягивающие, дразнящие и беззаботные, излучающие уверенность и чувственность в равной степени.       У Джисона перехватило дыхание, а следующий вдох получился каким-то сбивчивым и дрожащим, он застрял между ребрами, а затем вылетел наружу, прежде чем парень смог полностью осознать происходящее.       Острый нос, мягкие, прелестные щеки, губы, такие полные и плюшевые, что впиться в них зубами было бы раем и блаженством, и было бы разрушительно прекрасно целовать их или чувствовать, как они прижимаются к его шее, с энтузиазмом исследуя каждый сантиметр его кожи, облизывая, причмокивая и покусывая, пока он не окажется бездыханным, покрасневшим, влажным, в синяках, опустошенным, разрушенным после этих губ.       Сильная челюсть, поразительная линия шеи, широкие плечи и ключицы, которые так и хочется кусать и терзать, облизывать и осыпать поцелуями-бабочками, один за другим, пока нежный румянец не распространится от ушей Минхо вниз, к маленьким пикам сосков, достаточно низко, чтобы он мог захватить их ртом и обласкать, сладко целуя один за другим.       Видения на этом не закончились.       Теперь они двигались — Минхо двигался, грациозно, завораживающе, плавно, как нежный ручеек, превращаясь на глазах в стремительный водопад. Обливаясь потом и напрягаясь, задыхаясь, его кожа сверкала, переливаясь, как миллион крошечных звездочек, волосы прилипли ко лбу, на лице — голодное, отчаянное выражение, ресницы влажные, губы раскрыты в безграничном искушении, манят его, приглашают ближе, умоляют взять.       Джисон сглотнул, тихо всхлипывая.       Картинки, мелькавшие за закрытыми веками, были настолько ясными, настолько поразительно реальными, что он почти ощущал жар влажного тела Минхо на своей коже, слышал торопливые волны его дыхания, чувствовал вкус соли на своих губах и слизывал ее, пока не распробовал сладость под ней.       Одна из рук Джисона, по-прежнему плотно прижатая к его груди, незаметно для него самого двинулась по передней части его торса и провела медленную, мучительную линию, вниз, вниз, вниз, пока кончики пальцев не коснулись хлопковой ткани его спортивных штанов, а затем опустились еще ниже. Он уже не обращал внимания ни на что другое, сознание затуманилось и расфокусировалось, реальность смешалась с его воображением, чувство мучительной потребности и глубокого желания нарастало в нижней части живота и медленно, сводя с ума, ползло вниз, разжигая огонь в венах и увлекая его в неизведанные глубины.       Он должен остановиться, смутно подумал он. Он не должен, он действительно не должен, он должен остановиться прямо сейчас и вырваться из чар, в которые его затянул собственный разум.       Джисон не остановился.       Рука, неспешно скользившая по его телу, пробралась под резинку штанов, даже не натянув ее, и Джисон только и смог, что сильнее прикусить губу, почти до крови, чтобы сдержать вздох и ругательства, которые так и просились наружу из его уст.       Это должно было ощущаться как богохульство, грязное, неправильное и аморальное, но чувство вины не могло противостоять жажде, разворачивающейся в его желудке.       В его мыслях все было нечетко и туманно, не более чем обрывки и размытые пятна, кусочки стеклышек, едва соединенные вместе в неопределенный узор. В реальности его пальцы обхватили член, кожа к коже, и от мимолетного прикосновения большого пальца к чувствительной головке он выгнулся дугой, застонав от внезапной, неожиданной волны удовольствия, прокатившейся по позвоночнику, как разряд молнии.       Это было неправильно. Это было очень, очень неправильно, и ему следовало бы остановиться в тот момент, когда он понял, куда ведет ход его мыслей, но теперь было уже слишком поздно. Слишком поздно что-либо предпринимать, кроме как плыть по течению, которое уже затягивало его под воду.       Его рука начала двигаться, поглаживания были тягучими и медленными, растягивая каждое движение, а запястье извивалось так, что ощущения были просто потрясающими. Его рот был открыт, дыхание вырывалось короткими, резкими рывками, и он позволил образам захлестнуть себя, позволил воде наполнить его легкие и ноздри, пока он не захлебнулся и не закашлялся, но не смог остановиться, не смог вернуть себя к реальности и посмотреть правде в глаза.       В его мыслях это была рука Минхо, касающаяся его, глаза Минхо, наблюдающие за ним, губы Минхо, шепчущие хвалебные слова в его уши.       В реальности же до его ушей донесся какой-то звук, тихий и далекий, приглушенный и почти неразличимый.       Рука замерла, пальцы слегка сжались вокруг его ствола, почти рефлекторно, и по телу разлилось сладкое чувство дискомфорта. Звук вернулся, прорезав туман в мозгу, как острый нож масло, и тогда он почувствовал настойчивую вибрацию, проникающую в его тело.       Его телефон.       Его телефон звонил.       Где-то на задворках сознания, где еще сохранялись остатки совести, пробилась вспышка беспокойства, и осознание того, что это может означать только одно, впилось когтями в слабую, едва существующую связь Джисона с реальностью и пустило корни в его сердце.       Он повернул голову, расфокусированным взглядом отыскивая экран телефона, который был слишком ярким и на несколько мгновений ослепил его. Все движение было автоматическим, инстинктивным, словно рука, обхватившая его член, была не его, а тепло, распространяющееся под кожей, было лишь результатом очень, очень хорошего сна, который подсознание заставляло его пережить заново.       Имя Минхо вспыхнуло перед ним невероятно ярким белым светом, буквы выделялись на черном фоне.       Он мог проигнорировать его. Он должен проигнорировать его, оцепенело подумал Джисон. Просто проигнорировать звонок и продолжить с того места, на котором остановился. Притвориться, что он не погряз по самые яйца в умопомрачительном возбуждении, что все его тело не горит и не умоляет о разрядке, что образы, роящиеся в его мозгу, останутся запертыми в белой, мерцающей коробке, где им и место, и забыть, что ему вообще пришла в голову постыдная мысль сунуть руку между своих ног.       Джисон никогда не умел следовать по пути здравого смысла.       Его свободная рука — та, что не была обвита вокруг его члена так крепко, что он почти чувствовал жжение в сухожилиях — приблизилась к телефону, дрожа и неуверенно, и после нескольких секунд возни его пальцам удалось найти кнопку и провести по экрану.       Включение громкой связи потребовало от него вдвое больше усилий, чем обычно, и его голос прозвучал непривычно и чуждо для его собственных ушей, когда он заговорил.       — П-привет? — пробормотал он, морщась от хрипоты своего тона.       Его встретила тишина, пронизывающая воздух и раздувающаяся, как воздушный шар, наполненный до краев, который вот-вот взорвется. Но как раз в тот момент, когда он собирался крикнуть снова, неуверенный в том, услышал ли его Минхо, голос другого мужчины снял напряжение, его плавный звук обвился вокруг ноющего члена Джисона и мягко сжал его.       — Джисони?       Тон Минхо был мягким, почти осторожным, но в его словах слышался намек на беспокойство, едва уловимый, но достаточно отчетливый, чтобы у Джисона снова сбилось дыхание.       — Да, это я, — ответил он, стараясь сохранить ровный голос. — Почему... почему ты звонишь?       Пауза.       — Ты сказал, что у тебя проблема, — тихо напомнил ему Минхо. — Что-то связанное с Хёнджином и Чанбином. Что случилось?       Разум Джисона был вялым, опасно медленным, и единственной мыслью, которую он смог сформировать, было смутное воспоминание о том, что да, он отправил Минхо сообщение и попросил о помощи. Именно это и послужило толчком к началу всей этой истории.       Это был его шанс, не так ли?       Сейчас или никогда.       — Они... я думаю... я... — заикаясь, пролепетал он, слова путались и никак не могли сложиться на языке.       — Джисон, ты в порядке?       Нет, подумал он про себя. Нет, с ним было не все в порядке. Далеко не в порядке.       Рука вокруг его ствола снова начала двигаться, неторопливые поглаживания, которые служили единственной цели — ослабить давление, нарастающее в животе, в то время как разум опускал его на толстый, грубый ковер стыда, напоминая о его положении вспышками раскаленного до бела изнуряющего чувства вины. Это было лишь слабое, символическое усилие с его стороны, он не хотел останавливаться и лишать себя оргазма.       Это было неправильно, так неправильно.       Длинный, рваный вздох вырвался из легких Джисона и утонул в тишине, воцарившейся на другом конце провода.       — Джисон...       Голос Минхо пронзил его насквозь, как выстрел, и все его тело вздрогнуло. Глаза сами собой закрылись, и он заставил себя открыть их и сфокусироваться на стене напротив. Язык пересох и был слишком велик для его рта, горло сжалось вокруг едва сформировавшихся слов и выдало их, прежде чем он смог определить их нужную форму.       — Я... я в порядке.       Еще одна пауза. Еще один период молчания, который ощущался как физический груз на его плечах.       — Х-хён... Хёнджину о-он нравится.       Каждый раз, когда его ладонь достигала головки, Джисон делал паузу, позволяя большому пальцу провести по кончику, собирая капельки предэякулята и распределяя их по разгоряченной коже, облегчая свои движения. На языке вертелся стон, хриплый и низкий, и он едва успел подавить его, сжимая член практически до боли.       Его рациональная сторона, крошечная крупица порядочности, оставшаяся во всем его существе, кричала, чтобы он повесил трубку, отбросил телефон в случайный угол комнаты и забыл, что звонок вообще был. С каждой секундой Джисон все больше терял рассудок, все больше боролся с желанием, которое пульсировало в его ушах, как сердцебиение.       Вместо этого его свободная рука оторвалась от матраса и потянулась к резинке штанов, стягивая серый хлопок вниз по бедрам под задницу. Воздух был прохладным на его теплой, влажной коже, но дискомфорт почти не ощущался его затуманенным сознанием. Он словно наблюдал за происходящим со стороны: кто-то другой вселился в его тело и двигал его конечности туда-сюда.       — Ему нравится Чанбин?       Джисон поднял взгляд к потолку и уставился прямо перед собой.       — Он... да. Да.       — Ну... перед ним довольно трудно устоять, — признал Минхо через некоторое время, не без мягкого смешка. — Ты видел его грудь? Уверен, он мог бы сделать жим лежа с ним вместо штанги.       В другой ситуации, при других обстоятельствах, Джисон наверняка счел бы этот комментарий забавным, даже веселым. Остроумная подколка в адрес лучшего друга.       Но слова Минхо лишь усугубили бешеный вихрь желания в его голове, подпитав его огнем необоснованной ревности и собственничества, и мысль, промелькнувшая в его голове при этой фразе, стала единственным, о чем он мог думать.       Он может делать жим со мной, — раздался у него в голове голос Минхо, эхо настоящих слов, которые только что прозвучали в его ушах. Он может крутить меня, как куклу. Управлять мной. Брать меня так, как ему вздумается. И он даже не вспотеет, делая это.       В его голове возникла сцена: Минхо распластался на ближайшей ровной поверхности, откинувшись на спину, а пальцы Чанбина обхватывали его бедра, приподнимая и подстраивая его под себя. Он был голым, обнаженным, уязвимым, таким открытым и нежным, каким Джисон его еще никогда не видел.       Он такой сильный. Ты никогда не станешь таким, Джисони.       Это видение породило в нем что-то темное и ужасное, заползшее в его тело и поселившееся в венах, шипящее ядовитыми звуками в ушах и насмехающееся над его самооценкой.       И в то же время в нем разгорался страшный, неутоленный голод.       — Это... это то, чего ты хочешь, хён? Чтобы он управлял тобой? — он выплюнул слова резче, чем они того заслуживали, укор в его голосе был неожиданным и гораздо более агрессивным, чем предполагалось.       Слова сорвались с его губ прежде, чем он успел сдержать их, прежде чем смог подавить импульс и засунуть его глубоко внутрь, где ему и место.       На несколько секунд он забыл, где находится и с кем говорит. Все, о чем он мог думать, — это горячая дымка и пальцы Минхо, касающиеся его на задворках сознания, противоречивые фантазии, одновременно разрывающие его уверенность в себе и разжигающие огонь, пылающий под его кожей.       Это был удар ниже пояса, настолько низкий, насколько это вообще возможно, грубый и совершенно неуместный, и тишина на другом конце провода обещала холодный ответ или, что еще хуже, Минхо в одно мгновение бросит трубку и лишит его любой возможности объясниться.       Прежде чем он смог заговорить снова, пытаясь спасти остатки их диалога, превратить все в шутку и молиться, чтобы старший не заметил этого сквозь тонкую вуаль оправданий, другой парень хмыкнул с любопытством и интересом:       — А мне не стоит? — он спросил низким и мягким голосом, размахивая четырьмя простыми словами перед Джисоном, словно костью перед бешеной собакой.       Это был всего лишь простой вопрос, заданный так, что он мог означать все что угодно, и все же в своем затуманенном похотью мозгу Джисон думал, что Минхо мог читать каждую его мысль.       — Это... это не мое дело, — пробормотал Джисон, разрываясь между желанием возразить и просто заткнуться, пока он не сказал что-нибудь компрометирующее и непоправимое.       Но было уже слишком поздно, — издевательски захихикал ехидный голосок в его голове.       — Неужели? Ты сам заговорил об этом, — заметил Минхо, невозмутимо, спокойно и собрано, так, как хотелось бы Джисону.       Руку Джисона начало сводить судорогой, мышцы предплечья болели, но остановиться сейчас ему даже не пришло в голову. Он чувствовал приближение оргазма, ощущение, кипящее в животе и распространяющееся по позвоночнику с каждым вдохом, жидкий жар и сильное напряжение, комок нервов, пульсирующий в такт сердцебиению.       — А почему вообще важно, чего я хочу? — продолжил Минхо. Он был словно одержимый, дух, искушающий не таких уж невинных в темных водах и готовый сказать все, что угодно, лишь бы заманить слабых на верную гибель. — Ты позвонил мне не для того, чтобы узнать, чего я хочу. Ты позвонил, потому что у тебя возникла проблема, не так ли?       Это была ловушка. Это все ловушка, судорожно думал Джисон. Лабиринт, полный тупиков и без единого выхода. Невозможно спастись от мягкого голоса Минхо и его сладких слов, от его легкого, почти беззаботного тона, словно они говорили о погоде или новом фильме, а не о чем-то более интимном и деликатном.       И правда деликатном, секреты Джисона, скрытые под зыбкой поверхностью их разговора, готовы взорваться и разорвать все на части.       Он еще шире раздвинул ноги, и рука, словно сама по себе, опустилась ниже, минуя пах, и проникла между бедер. Шершавые подушечки пальцев выводили медленные круги на разгоряченной коже, используя предэякулят, который он собрал вокруг головки и размазал по члену, чтобы смазать его пальцы.       — Что у тебя за проблема с тем, что Хёнджину нравится Чанбин, Джисони? — слова Минхо давили, навязчиво, но мягко, коварно, но убедительно, проникая сквозь стены сознания Джисона, одну за другой, неумолимо. — Почему тебя беспокоит, что я могу хотеть Чанбина.       Разве справедливо, размышлял про себя Джисон, что Минхо стал еще привлекательнее, когда его голос приобрел оттенок жестокости, пропитался грехом и наполнился ядом? Разве справедливо, что сейчас Джисон хотел лишь упасть на колени и умолять его об освобождении, умолять его остановиться или двигаться дальше и говорить о чем-либо еще, умолять его просто сорвать пластырь и положить конец его пыткам?       — Я не... я не понимаю, о чем ты, хён, — заставил себя ответить Джисон, изображая уверенность, которой не чувствовал, пытаясь придать своему голосу непринужденную нотку, которая совсем не соответствовала волнению в его груди.       Минхо хмыкнул, и если бы Джисон закрыл глаза, то смог бы представить, как тот кивает в знак согласия, а уголки губ приподнимаются в улыбке, говорящей о безграничном терпении. Этакий заклинатель, ждущий идеального момента, чтобы воплотить в жизнь свой замысел.       — Конечно, понимаешь, — легко поправил его старший, и от его тона Джисона пробрала дрожь. — Ты беспокоишься о том, что будет с Хёнджином, если он не понравится Чанбину? Гадаешь, что с ним случится, если Чанбин выберет меня?       Каждое слово — как выстрел в живот, каждый слог — удар, который был чуть сильнее предыдущего.       Ледяной страх переполнял его, ужас сменялся расплавленным чувством вины, которое когтями впивалось в кожу изнутри, одновременно замораживая его снаружи и испепеляя внутренности. Рот Джисона безрезультатно шевелился, лишь сухой вздох был единственным звуком, который он смог издать в ответ.       — Или... — голос Минхо прервался, фальшивая задумчивая нотка пронеслась в трубке, словно дымка смертоносного газа. — Ты ведешь себя как маленький эгоистичный мальчишка, Сони?       Все его тело напряглось, удивление было подобно пощечине. Джисон отпрянул назад, словно его собирались ударить, его разум испуганно отшатнулся от несуществующей опасности, его голова повернулась в сторону, чтобы защитить себя, от того, чего он сам не знал. Не от чего было отворачиваться, не было никакого нападения, которое можно было бы отбить, не было ударов, которые можно было бы предугадать.       Его член, почти забытый на животе — теперь уже болезненно твердый — заметно дернулся.       — Ч-что?       — Вот какой ты? Маленький эгоистичный мальчишка, который не хочет делиться вниманием своего хёна? — слова пронзили атмосферу, повисли в воздухе и насмехались над ним. Издевались над ним, выставляя на всеобщее обозрение все слабости и уязвимости его слабого сердца. — Вот поэтому ты беспокоишься, хочу ли я, чтобы Чанбин овладел мной?       Эгоист. Эгоистичный и недалекий, слепой и невнимательный. Самовлюбленный и самоуверенный, ходячая бомба, готовая взорваться и уничтожить все вокруг только потому, что он был слишком глуп, чтобы отступить и подумать о последствиях собственных действий.       Стыд залил его щеки, розово-красные и покрытые пятнами, пылающие на грани дискомфорта.       Конечно, он был именно таким. Конечно, он был раздражающим, незрелым, неразумным идиотом, который цеплялся за своего хёна и отказывался отпускать его. Глупый, прилипчивый Джисон, который просто не мог смириться с тем, что кто-то другой смог заинтересовать Минхо, точно так же, как Джисон был заворожен старшим почти с первого взгляда.       — Ох, Сони...       Дрожь пробежала по позвоночнику, судорога пронзила его, словно электрический разряд, а внутренности скрутило в узлы от противоречий и желания.       — Хён...       Мягкий, дразнящий смех над его ухом произвел головокружительный эффект, он почти опьянял, легкий, ангельский и коварный, дьявольски манящий.       — Так вот почему ты трогаешь себя во время разговора со мной, малыш?       Мурлыканье Минхо произвело на него окончательный эффект, словно кулак сомкнулся вокруг ниточек марионетки и потянул за них без всяких раздумий. Слова Минхо — ласковое обращение, его тон, веселая нотка в голосе, когда он шептал вопрос, эхом отразившийся в четырех стенах его комнаты, — сорвали с его губ неожиданный стон, громкий и протяжный, как отчаянный выкрик постыдного удовольствия.       Оргазм обрушился на него, внезапный и мощный, невидимая волна сбила его с ног и утопила, затянув под воду. Его бедра дернулись раз, два, совершенно непроизвольно, в поисках прикосновения, которого не было, в поисках руки, которая по ошибке решила забраться ему между бедер, вместо того чтобы продолжать поглаживать его член.       Его рот снова открылся, но из него не вырвалось ни звука. Не было ни крика удовольствия, ни возгласа потрясения. Ни слов извинения, ни мольбы о прощении. Ничего, кроме тишины и тяжелого, неровного звука его дыхания, заполнившего пустоту, оставшуюся после его голоса.       Минхо знал.       Липкая сперма попала на его костяшки, на внутреннюю сторону пальцев, покрывая ладонь. Белые капельки скользили по обнаженным участкам кожи, минуя запястье и едва не достигая предплечья.       Минхо знал все с самого начала.       Сердце заколотилось в груди, ударяясь о грудную клетку в бешеном ритме, громче, чем голос разума в его голове. Его голова заполнилась грохочущим водоворотом, мысли путались, он совершенно не знал, как поступить.       Проходили секунды, тянувшиеся как часы, пока Джисон восстанавливал дыхание и ждал, когда его пульс перестанет скакать, как бегущий жеребец. Каждый вдох ощущался как наждачная бумага, трущаяся о его горло, как невидимая острая веревка, туго намотанная на шею.       Он должен был заговорить. Он должен был что-то сказать, объясниться. Пошутить. Солгать. Что угодно.       Бедра Джисона дрожали от напряжения, хотя он уговаривал их сжаться и свести ущерб к минимуму, сохранить тайну только для его глаз.       — Хён, я...       — Сони, — оборвал его Минхо, его тон был медовым и нежным, но в нем слышалось что-то темное и несомненно властное.       В его голосе не было ни злости, ни отвращения. В его голосе не было обвинения или ярости от того, что его друг бессовестно подрочил на него, он не стал издеваться над Джисоном и провоцировать его до тех пор, пока у того не останется другого выбора, кроме как сломаться перед ним.       — Перестань волноваться, — ворковал он, успокаивающий гул его голоса ласкал Джисона, подобно физическому прикосновению, окутывал его, как объятия, успокаивая и согревая.       — Чанбин не хочет меня, а я не хочу его. Чанбин хочет Хёнджина, и я рад за него. И больше в этом нет ничего такого, глупый Джисони.       В его животе что-то распрямилось, словно тугая пружина, постепенно ослабляющая свое напряжение. В груди появилось чувство облегчения.       Он не заслужил этого. Этого легкого прощения и понимания, не после того, что он сделал. Он не заслужил нежности и мягких ноток в голосе Минхо. Но в тот момент, плавая в море противоречивых и неоднозначных эмоций, Джисон просто не мог ничего с собой поделать и с жадностью принял все это.       — Я... — голос подвел его, выдавая охватившие его эмоции. — Прости, хён...       — Не стоит, — мгновенно и твердо вмешался Минхо. Его спокойное бормотание стало бальзамом для его растерянности, нежно проведя рукой по его расшатанным нервам и предлагая поддержку. — Ты не сделал ничего плохого.       Но ведь он сделал, не так ли? Он сделал, со своими глупыми фантазиями и детскими капризами. Со своими эгоистичными желаниями и жадными мыслями он был неправ с самого начала. Он сделал, нарушив доверие Минхо, поддавшись искушению и прислушавшись к гнусным, коварным словам демона, сидящего на его плече.       Потребовалась всего одна глупая фантазия, один совершенно обычный телефонный звонок, чтобы он сломался. Всего одно незначительное взаимодействие, чтобы он разошелся по швам, как плохо собранный пазл.       Минхо доверял ему, Минхо считал его хорошим, а что он сделал? Довел себя до оргазма, просто от одной мысли о том, что тот окажется в объятиях другого мужчины. Возжелал другого, как одержимый ревностью урод, позволил своим мыслям превратиться в ужасные, извращенные образы, один за другим поглощающие его целиком. Трахнул свою руку, как развратную шлюху, в то время как Минхо просто позвонил, чтобы проверить его, убедиться, что с ним все в порядке, как сделал бы любой друг.       Ему потребовалось так мало, чтобы пренебречь согласием Минхо и заставить ситуацию вращаться исключительно вокруг своих желаний, не заботясь о том, что могло бы — должно было бы — быть выбором Минхо.       Он не заслуживал прощения, которое Минхо с такой готовностью предложил, утешения, которое он так быстро подарил, и все же...       — Все в порядке, — продолжил старший, и Джисон почти слышал улыбку в его голосе и видел, как она расплывается по его губам, мягким, очаровательным и таким красивым.       Сердце заколотилось. Внутри его ребер что-то сдвинулось, перестроилось и улеглось, словно приливная волна оставила после себя совершенно новый ландшафт. Новый порядок в хаосе, новое ощущение жизни там, где ее раньше не было.       — Но в следующий раз... — протянул Минхо, и его тон понизился на октаву, будто это был секрет, который мог услышать только Джисон. — В следующий раз, когда ты решишь прикоснуться к себе под звук моего голоса, почему бы тебе сначала не спросить меня, малыш?       На секунду воцарилась пауза, и в этой гробовой тишине его член еще раз слабо дернулся, а по спине пробежала дрожь от последнего всплеска удовольствия. Застыв как статуя, с кожей, покрытой высыхающей жидкостью, и грязной рукой между раздвинутых ног, Джисон не пошевелил ни единым мускулом. Не осмелился издать ни звука, не позволил себе даже малейшего шороха.       В следующий раз. В следующий раз. В следующий раз.       Будет следующий раз. В следующий раз он сможет прикоснуться к себе и подумать о Минхо, не прячась в темноте ночи, не притворяясь и не обманывая самого себя.       В следующий раз.       Слова эхом раздавались в его голове, перекатываясь, с одной стороны, на другую, отдаваясь в черепе и заполняя каждый дюйм мозга, заглушая любые рациональные мысли, которые осмеливались всплыть на поверхность.       В следующий раз.       — Хён, — прошептал Джисон, разбитый, измученный и нуждающийся. Надеющийся.       — Иди и приведи себя в порядок, Джисони, — приказал Минхо, но в его словах не было ничего грубого или жестокого. Его голос звучал в трубке как теплое одеяло, самый мягкий, самый приятный шепот. — И отдохни немного, хорошо?       Джисон с трудом сдержал рвущийся с языка жалобный возглас, подавив в себе привычное сопротивление. Даже если часть его не хотела двигаться, не хотела вставать с кровати и покидать кокон тепла и удовольствия, не хотела, чтобы звонок заканчивался, Джисон чувствовал, как тяжесть просачивается в его конечности, опуская веки.       Он чувствовал, как его мозг замедляется, как сознание с каждой секундой все дальше и дальше уплывает от него.       — Ага, — согласился он с протяжным вздохом, который на середине превратился в зевок.       — Спи спокойно, Сони, — снова заговорил Минхо, и Джисон закрыл глаза, позволяя себе хотя бы на мгновение погрузиться в мягкий, нежный шепот.       Они не попрощались и не пожелали друг другу спокойной ночи. Ни одно из этих выражений не казалось правильным или уместным в данный момент. Ни одно из них не подходило к их нынешней ситуации, ни одно не казалось достаточно правильным, чтобы произнести его вслух.       Джисон положил трубку и снова воцарилась тишина. В комнате было темно, ее освещал лишь тусклый свет, проникающий снаружи, слабый отблеск уличных фонарей едва достигал кровати, но его было достаточно, чтобы разглядеть очертания мебели.       Дыхание Джисона было единственным звуком, нарушавшим тишину ночи, единственным свидетельством жизни в комнате, не считая ровного биения его сердца и гула крови в ушах.       В следующий раз.       Поднявшись с кровати, Джисон увидел свое лицо в зеркале на комоде. Щеки розовые, губы приоткрыты и пухлые, глаза ошеломленные и темные. Волосы в беспорядке торчали во все стороны, представляя собой дикое гнездо шоколадно-коричневых прядей. Все его тело казалось вялым, непослушным, как у куклы, у которой перерезали ниточки, и конечности болтались на волоске.       В следующий раз.       Слова Минхо повторялись в его голове, снова и снова, по кругу, который он никак не мог остановить.       Когда он рассеянно потянулся, чтобы снова натянуть на себя трусы, то остановился. Опустив взгляд на брошенный телефон, он уставился на черную поверхность, и на мгновение, всего лишь на короткое мгновение отвлекся, подумав, выглядит ли Минхо таким же растрепанным, как и он сам.       Может быть, его волосы были похожи на птичье гнездо, пушистые локоны торчали в хаотичном направлении. Может быть, его щеки были такими же раскрасневшимися, а губы — такими же красными и искусанными. Может быть, его одежда была в таком же беспорядке, брюки помяты и испачканы пятнами спермы.       Может быть, ему не нужно было задаваться этим вопросом.       В следующее мгновение на темном экране высветилось уведомление, почти как по волшебству, словно он сам вызвал его своими мыслями.                     [00:37] Минхо 🏋️       > Джисони       > Тебе нужна моя помощь, чтобы свести этих двух идиотов?       > если да       > считай, что я в деле~       > [изображение прикреплено]                     Джисон уставился на телефон. Он смотрел на прикрепленную фотографию, и его разуму потребовалась дополнительная секунда, чтобы осознать увиденное. Рука Минхо, поднятая в ленивом, несерьезном знаке мира, перед камерой. Лицо Минхо, прелестное, как и в первый день, когда он его увидел, с четко очерченной челюстью, милейшим задорным носом и пленительными глазами. Губы Минхо, изогнутые в самодовольной, наглой улыбке.       Верхняя часть тела Минхо, едва различимая в полумраке, прислонилась к изголовью кровати, свободный воротник футболки был опущен достаточно низко, чтобы можно было увидеть слабый намек на острые ключицы и гладкую, идеальную кожу.       Минхо, растрепанный, красивый и раскрасневшийся — все, что обещали фантазии Джисона, оказалось перед его глазами, картина, которую мог видеть только Джисон, и в груди у него что-то сжалось, опустилось и расширилось одновременно.       Он хотел его. Он хотел его очень, очень сильно.       В следующий раз, — прошептал голос в его голове.       В следующий раз он мог бы попросить. В следующий раз, возможно, он смог бы заполучить его.       — Ох, — вздохнул Джисон, его глаза были прикованы к изображению. — Блядь.

———————