Без надежды на правду

      Неровные, перекошенные домики на горизонте, которые тряслись от невольного дуновения ветра, были завалены снегом, скрипя старыми досками и дверьми, держась за широкие плечи елок, отливающих синим.       На улице стоял февраль. Морозный, трескучий и полный сюрпризов февраль. Федор скрипел ботинками, утепленными мехом с внутренней стороны, оглядываясь по сторонам в поисках своего жилища. Он приехал к родителям погостить, а из-за аномального холода он, похоже, задержится.       Судорожно вздыхая бледноватый пар изо рта, что обдавал в порыве с ветром уже порозовевшие щеки, Достоевский теребил в кармане ключ, перебирая замерзшими пальцами массивный брелок с сердечком, на котором было выгравировано имя его младшей сестры, Веры, близняшка уже давно умершей вскоре после рождения Любы.       Сзади себя он ощущает чужое присутствие — не напрямую, просто слышит отдаленные шаги. Федор доковыливает до поворота, попадая пяткой в чужие глубокие следы в тропинке, сжимая ключи в кармане сильнее. Вдобавок сам съеживается; да так, что шеи за высоким воротом пуховика, который не только сливался с теменью неба, но и резко контрастировал с белым снегом, не было видно.       Достоевский остановился; тревога поднялась снова, что показывало учащенное аритмичное сердцебиение.       У него часто бывало чувство, что на него пялятся: даже во сне он ощущал чье-то мнимое присутствие, претворял в жизнь страшных чудищ, невесомо поглаживающих его по спине и садящихся на край скрипучей кровати. Но эти взгляды ненастоящие. Тем более он бы не назвал это свое моральное состояние сонным параличом: он может двигаться, открывать глаза, понимать, что сформированные им самим пятна не имеют ничего схожего с фанатзиями накануне.       Когда на тебя действительно уставились, то ты чувствуешь липкое присутствие чего-то точно материального и умеющего хлопать — не моргать, именно хлопать — глазами. Взгляд ползет по тебе многоножкой, останавливаясь на полпути, чтоб страшнее было. И, самое убедительное, — твои ноги и руки скреплены кандалами страха, даже бушующий безумный ветер не сдвинет тебя с места, а лихорадочно оборачиваться каждый раз, как чувствуешь чье-то присутствие — неразумно, ведь, несмотря на повышенную тревожность, в руках себя держать надо. Иногда Достоевскому кажется, будто именно это чувство в реальном времени и есть сонный паралич.       Сейчас Федор спиной ощущал то же самое.       Достоевский нелепо поворачивается и видит подростка его возраста, может, старше, который тоже остановился и смотрел на него в ответ. Или он первый начал…       Парень сам подходит вразвилочку к Федору, заглядывает в пожирающие грязные и ничего не видящие омуты глаз, заглатывающие его воронкой, а потом думает и выдает: — Я тебя раньше не видел. Ты не отсюда? — Достоевскому почудилось, что на этом румяном лице, сквозь толстый вязаный шарф показалась искра глупенькой улыбки. — Не отсюда, — Федор поправил несуществующую складку на своем пуховике, но с места не сдвинулся. На улице холодело стремительно. Кажется, скоро заместо сугробов захрустят под ногами его же кости. — Тебе долго до дома? Мне да. Пройдемся? — по внутреннему геолокатору, Достоевскому относительно близко до домика, где его ждут мать и сестра, но он не ответил отрицательно. Можно было подумать, будто у него был выбор. — Я сюда к другу переехал, он тут давно живет. Он мне, короче, показывал все, а потом бросил меня одного… — затопал нервно юноша, сквозь шапку у которого проглядывали коричневые неровные кудри, вившееся около лица.       Боже, как же странно все это выглядит. То есть внезапно этого парня бросили одного в маленькой деревушке, а теперь Достоевский должен провожать его до дома? Да уж. — Неужто боишься местных пинателей щеночков? Не бойся, они активны только после десяти вечера. — Сейчас уже пол-одиннадцатого, — незнакомец взглянул на телефон в собственном кармане. — Значит, не зря боишься, — выкрутился Федор, бредя хвостиком за юношей. — Подожди, а тебе не проще позвонить своему другу? — Он живет на окраине деревни. Там связи почти нет. Только телевизор из всей электроники в распоряжении, — парень смотрел по сторонам, иногда поднимая ноги и имитируя задорный прыжок; при таких-то валунах снега легко споткнуться, но нет, даже не оступился. — Кто ты хоть? При показаниях полицаям если не лицо, тогда уж имя твое запомню. — А, ща! — Он повернулся к Достоевскому лицом, то есть буквально крутанулся на пятках на рыхлом снегу. — Здравствуйте, меня зовут Дазай Осаму, мне четырнадцать.       Во-первых, Дазай Осаму точно не русского происхождения. Во-вторых, он младше его самого на два года, несмотря на то, что Дазай явно выше на сантиметров семь точно, если не больше. — В качестве почтения к моей персоне можешь еще за сим откланяться, — издевательски шипит Федор на излишнюю вежливость. — Что вы! — Осаму лениво складывается напополам и выдвигает одну ногу в а-ля реверанс, хотя получалось отнюдь плохо. — Неправильно, сударь, кланяетесь. — Так покажите, милостливый господин, как надо. — Ой, только не любезничаете мне тут, — отмахивается Федор, вглядываясь в более любопытные детали образа: окоченевшие руки, когда задирались для реверанса, были в бинтах. Сам Осаму сверкал озорным блеском в мутных глазах цветом кофейной гущи, а одет легко, небрежно, но в несколько слоев; точно иностранец. — Больно надо, — комично складывает руки на груди в меховом пальто, под которым проглядывала кофта, Дазай, и, встрепенувшись, бодро пошел дальше. — А вас как величать, милейший? — Для тебя просто Федор Достоевский. — Скучно, говорю, — наигранно зевает Осаму. — Ты ж молчал, — недоумевающе приподнимает брови он. Еще один аспект личности Дазая: он странно обходится со словами в русском языке, и, вероятно, о недавнем переезде не врал. — Я о том, что ты как минимум в Феденьку годишься. — Отлично. Я иду в дом к другу какого-то недоразумения, у которого напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, но зато есть юношеский максимализм, — пробурчал Достоевский, поправляя тонкий шарф под высоким воротником пуховика. — Не бухти. Не моя вина, что меня бросили. — Да ладно? Я считаю иначе, ведь если тебя покинули в такой паршивой ситуации, то не думаю, что в этом есть чья-то еще вина. Ну вот вывел ты человека из себя. На это Осаму лишь закатил глаза, ускоряя шаг. — Ты злой, Федька. — Не называй меня так. Понимаешь, прямо сейчас у меня хоть и каникулы, иначе ты бы узнал, каково быть психологически избитым, но дома лежит сестра с температурой, мать без образования, а еще задерживающийся на работе отец, пашущий в две смены, — Достоевский нагло соврал, думая, что так достучится до совести Дазая. Слова о ненастоящей проблеме заставили обоих умолкнуть до конца пути.       Осаму вновь поворачивается скользящим движением на пятках к Федору, вытаскивает из кармана его руку и хватается за нее, тяня на себя.       На кривой дорожке, плохо очищенной от снега, разворачивается открытый маленький дворик, чуть ли не единственный во всей округе без ребер неровных деревянных досок, — либо беспечность владельца, либо обнадеживающие зрелище для тех, кто даже близким своим не доверяет, как Достоевский — в котором стоял небольшой домик с трубой по середине лениво наложенной черепицы и незапертая, а задвинутая на засов дверь.       Дазай выученными движениями подошел к полупустой кормушке, подле которой был фонарь; он выуживает из коробка спичку, зажигает ее, преподносит к светильнику, и загорается огонь вовне его.       Федор как встал неподалеку от конца тропинки, так и стоит; сугробы по обе стороны он него высоченные. Также он заметил отсутствие любых деревьев поблизости — лес, в который был наполовину погружена деревня, был в метрах ста отсюда. Вот уж не думал, что, невзирая на то, что он все еще в деревушке, он будет так отделен от ее еловых ветвей, сгорбившихся над крышами домиков. — Не стой столбом! — Прикрикнул Осаму, а Федор крупно вздрогнул и пошевствовал за огоньком фонаря. Дазай снял той рукой, какой держал светильник, перчатку с другой, — и тогда, сквозь одежду, было заметно затянутое марлей запястье — а затем тот отодвинул засов и отворил дверь. Вошел с фонарем, да поставил на тумбу, подальше от себя.       Осаму снял высокие ботинки, пододвинул их к тряпочке выцветшего сиреневого цвета, чтоб растаявший снег стекал не на пол, прошел внутрь.       Почему-то у Федора даже не было мысли воспротивиться от предложения заглянуть в дом его друга. Сразу переступив порог, он почувствал запах жженной древесины и выпечки, а коридор, резко переходящий в гостиную с клетчатым диваном, стареньким телевизором и огромной лампой, светящей теплым приглушенным оттенком, казался широким, но коротким. Около гостиной была еще одна дверь, странно ассоциирующееся с санузлом, которую он заметил, снимая обувь и кладя ее на ту же тряпочку.       Дазай снял всю одежду, положил на пуфик около двери, но предусмотрительно отодвинул, чтоб Достоевский тоже смог положить свою.       Сверху кто-то будто бы шарахнулся и четырехнулся всеми матами мира. А потом начал спускаться по трескучим ступенькам.       Осаму показал рукой на проем, ведущий в гостиную, то есть, если смотреть с входной двери, то по прямой, а сам пошел направо, где чьи-то босые ноги слышались громче.       В гостиной было тепло. Потому что горел камин, иногда плевался искрами-пепелом.       Пока Федор грел руки, сидя на достаточно твердом диване, за стеной доносился диалог, суть которого, увы, сквозь толщу дерева он не уловил.       Когда те самые босые ноги поспешили в гостиную, Достоевский инстинктивно встал с места.       В ту же секунду здесь показались двое: Осаму, которого он узнал по кудрям, и его предпологаемый друг.       Было неловко, но друг Дазая сразу подбежал и приобнял Достоевского за плечи. — Ты тот самый Федька? Мне про тебя по пути очень много Даз рассказывал! — эмоционально теребит за плечи, а затем отпускает этот названный друг. «Прям-таки много», — проскользнуло в мыслях параллельно голосу, что продолжал говорить. — Да ладно, я прикалываюсь, не так уж и много, — он хлопнул в ладоши и повел их на кухню, где на газовой плите уже кипел чайник. — Только то, как ты мастерски врешь и даже не краснеешь! И тут Достоевский прямо подавился воздузом, останавливаясь в анализе кухни на полке, где лежали сигареты. Таких точных описаний за столь короткое время знакомства ему еще не давали. — Ну, я сказал не так, но точно имел в голове представление, что не будь бы сейчас зимы, твоя ложь точно не заставила бы тебя рдеть, — хитро улыбнулся Дазай, не то чтобы опровергая слова друга. — Кстати! — Парень стоял спиной к сидящим за маленьким столом, разливая по кружкам с пакетиками черного чая кипяток, — Я Николай Гоголь. Гоголь-Яновский, если точнее, хе.       Николай был, к слову, выше Осаму, что почти удивительно: Федор даже считать не хочет, сколько у них разница. Наверное, и по старше будет, раз дом есть. Гоголь был в домашних клетчатых штанах, белой футболке и розовым фартуком поверх, сам пританцовывал под мелодию, что пел себе под нос, а белокурая коса по плечи вслед за хозяином трепалась. При объятиях показалось, что у него гетерохромия.       Дазай был в растянутой белой футболке тоже, только поверх была еще кофта грязно-бежевого цвета, — ура, многослойность — также одет в полусвободные коричневые штаны и в тапки с двумя пушистыми шариками на носке. И где он успел их взять?       Федор почти уверен, что это чья-то несмешная шутка, ибо так легко на общение его еще не дурили. И как бы он не отвлекался на собственную тоже почему-то попадающую в тон чужой верхней одежды водолозку, злость на себя самого пожирала изнутри.       Понимая, что он обречен, ведь телефон он принципиально не брал с собой, — думал, что при обычном походе в местный магазин ничего фантастического не случится.       Хорошо, вызов принят. — Не я один с грехом. Милый Осаму поспешил соврать мне о том, что его, мол, бросили. Хотя то, как быстро он нашел дорогу сюда и совершенно не потерянный вид показывают, что он тут не впервые. И что-то мне кажется, что тебе не четырнадцать. Не верю, что тебя, иностранца, пустили жить с только достигшим совершеннолетия человеком жить, — он сделал деловитый вид. То, что Федор также не верит, что Осаму четырнадцать потому, что он больно высок, было опущено. — О-хо, неплохо! Слушай, а он молодец! — Гоголь поставил три кружки на стол, садясь сам за последний стул за этим маленьким столом, — Ответ верный! И как ты догадался, что мне есть восемнадцать? — Сигареты, — Федор кивает на шкаф подле холодильника. Дазай улыбается шире, щурится, бесщадно отпивая кипяток из кружки. — А еще я думаю, что не Дазай Осаму тебя зовут… — нараспев тянет он предложение, прям-таки смакуя. Затем Достоевский садится на стуле по-турецки, поджимая ноги под себя. — Ух ты! Ну тут ты прям наповал! — Щелкнул пальцами Николай. — Хорошо. Но мне у меня было оправдание подобной неоднократной лжи, — опять наигранно зевает Дазай, жмуря один глаз. — Недоверие? — Не. Ты мне понравился просто. — О. Льстит. Та-ак сколько, говоришь, тебе? — Семнадцать. И тут он ощутил во всех прелестях быть самым младшим в компании. — А зовут меня Сюдзи Цусима, — вторым глотком Осаму — или, вернее сказать, Сюдзи — допил кипяток.       Федор мешал ложкой чай, закручивая точно торнадо не только в голове, но и в кружке. Звенящая тишина обволакивала разум, и потому Достоевский ощущал себя в вакууме, будто сейчас мир на его глазах треснет.       Он осмотрелся повторно: под собой был большой деревянный стул, как и под Николаем и Осаму, при этом стол был маленький и потому без труда помещался на середине кухни — он тоже деревянный, с декоративными уже далеко не белыми салфеточками и крошками чего-то мучного на одной из них. Было бессмысленно оглядывать и давать характеристику того же шкафа или полки — все в этом доме было деревянным. Холодильник был около окна, занавешенного тюлем, весь в цветастых магнитах и мятых записках.       Похоже, Достоевский здесь надолго. — А есть ли у вас вода? Чай разбавить, — Федор научился скрывать тревогу напускным спокойствием, но дело-то в том, что беспокойство теплится не из-за дискомфорта, а из-за того, что боится, что его последующая ложь раскроется. В семье старших принято уважать и не спорить — оба правила он уже давно нарушил, однако они не семья, хоть и перечень действеннен и вне круга знакомых. Мать с отцом, наверное, разочаровались. Впрочем… — На! — Гоголь успел за время самоуничижения Достоевского налить в его кружку воды из графина, — у них рядом есть сильный родник, потому он более чем уверен, что она оттуда, и даже не думал о том, что стоит принюхаться, нет ли запаха корицы — а затем громко поставил на стол, отчего тот вздрогнул. — Спасибо, — медленными глотками он начал отпивать чай. — Откуда ты вообще? — вслух проговаривает Дазай, наблюдая за поведением Достоевского, пока сзади в раковине Гоголь моет свою и дазаину кружки. — Дай-ка подумать… Я здесь родился. — Блин, я-то думал, не лукавил! — Комментирует громко Николай, притоптывая ногой в такт какой-то джазовой композиции. — Он к тому, что ты не хуже меня здесь ориентируешься. Много раз спотыкался, конечно, но это с непривычки таких холодов и больших сугробов. Дай угадаю… — Осаму сделал паузу, будто подбирал слова. — Реально к родителям приехал? — В яблочко, — улыбается Федор. — О, я тоже к матушке сюда приезжал… погостить. А потом оставила мне на попечение почти всех моих сестер: одна только Машка упорхала к парню своему! — Драматично вытирает руки он о полотенце и садится обратно за стул, опирая чистой рукой подбородок.       Стоять. Теперь-то наконец все стало ясно. Наверху — несколько сестер Николая, которые явно спят или хоть бы притворяются, и они, скорее всего, тоже несовершеннолетние. Надо узнать об их количестве. Как у них ещё дом не треснул… хотя он большой, потому относительно неудивительно. Мария, наверное, старшая, раз уж парень есть, а остальные… едва ли достигают возраста согласия. — Лизка с Аней спят, только Оля капризничает. Я надеюсь, уснула! А то мне куда интереснее, что там с твоей сестрой, — переменился в настроении Гоголь, вставая с места и ведя Достоевского и Дазая в гостиную. — Да. Как она там? — тихо спрашивает Осаму, ехидно лыбясь и садясь на просторный диван. — Не паясничай. Она здорова, а у матери есть образование. И отец давно дома. Он хирург, лечит бедных, — спокойно и дробленно отвечает Федор, думая, как бы провалится наконец в сон, но затем просто откинувшись за спинку твердого дивана. — О, так вас только двое? — подключается Николай, перенимая взгляд аметистовых глаз на себя и плюхаясь тоже в середину дивана, разделяя Дазая и Достоевского. — Нет. Семеро. Остальные тоже дома, я про них не говорил. — На самом деле почти завидую. Я один в семье был, — вздыхает Осаму, тоже опрокидываясь назад, чтобы взглянуть на Федора. — Ну и ладушки, — хлопает Николай снова в ладоши, поднимаясь резко с места, отчего Осаму и Федор чуть не подпрыгнули. Он подошел к камину, закинул туда пару бревен, кочергой немного передвинул угли и спросил, выходя из комнаты: — Будете в карты? — Зачем спрашивать, если и так пошел за ними? — Во лжи лишь человек силен, — улыбается Дазай, беря свой телефон, открывая приложение звонков и протягивая его Достоевскому. — Позвони своим. Домой ты не скоро вернешься.       Если опустить тот факт, что это звучало как прямая угроза, то, по сути, он был абсолютно прав. Федор берет телефон, резво набирает пальцами номер телефона матери и говорит, что ждать его не надо, он задержится. Ей не стоит знать подробностей вроде того, почему он оказался в доме с тремя маленькими девочками, его братом и каким-то балбесом.